Именно эти моменты я и люблю! Все идут, экономя дыхание, без лишнего шума и словоблудия, сейчас можно насладиться лесом, переливами птичьих трелей, шелестом листвы. Слегка влажная земля, покрытая прошлогодней прелой листвой, пружинит под ногами, солнечные зайчики пляшут на лице и в золотых волосах Макса, в просветы крон видны первые скалы… Еще немного — и мы войдем в небольшое ущелье, где станет гораздо сложнее. Я оценивающим взглядом оглянулась на Иришку, она впервые пошла с нами и теперь, пыхтя, топала вверх. С непривычки ей тяжело, но мальчишки страхуют, так что, надеюсь, справится с подъемом. Чуть выше второй ярус лесов — там будет легче. А рядом и наша любимая пещерка! Здесь можно будет, отставив рюкзаки налегке попрыгать по скалам. Однако самый главный подъем ожидает нас завтра с утра. На сегодня план-минимум — это добраться до пещеры…
***Горы***
— Вечереет, — Славка, с легкостью спрыгнул с камня, что отгораживал небольшой парапет, на котором спряталась ото всех.
Нет друзья мне не в тягость, но побыть вот так, наедине с природой, чуть в стороне от привычной суеты, мне очень даже нравится, и все оставляют за мной эту потребность. А вот Славкина бесцеремонность иногда просто бесит.
— Не боишься вот так сидеть? —он сел рядом, свесив ноги в обрыв…
— Тут не высоко, — отвечала я холодно, может, догадается и уйдет. Но он лишь устроился поудобнее.
— Если рухнешь, костей не соберешь, — заглядывая вниз, констатировал он.
— Сейчас скину тебя и посмотрю, — накатила злость. — Иди отсюда, дай посидеть спокойно…
Мгновенно почувствовала укол совести, нагрубила парню ни за что ни про что, но тут же успокоила себя, мол, если дать ему волю, то он вряд ли вообще отстанет, а я пропущу удивительное зрелище — закат. Парень, не говоря ни слова, ретировался, за что я ему была просто благодарна. Ладно лишнюю тарелку супа выделю при случае, «подкупила» я свою совесть и приготовилась наслаждаться вечером. Солнышко уже вплотную приблизилось к кронам деревьев, и сейчас, сидя на скальном карнизе, краем уха я улавливала голоса друзей, однако мыслями была от них далеко. Я вся словно растворилась в закате, который кровавыми разводами залил небо, порозовил зеленые кроны деревьев, зачернил торчащие тут и там скалы. Наша пещера находилась невысоко, на скальном массиве, и ветви деревьев шуршали буквально у меня под ногами, но они не мешали смотреть поверх них на темнеющее небо.
— Закат красный — завтра ветер будет.
— Блин, напугал, — я вздрогнула, настолько погрузилась в себя, что не заметила Макса, который подошел ко мне совсем неслышно.
— Есть идем, халявщица! Девчонки там шуршали, супчик варили, а ты спряталась, — привычно подтрунивал он.
Между нами за годы учебы сложился воинствующий нейтралитет: я злокозненно звала его Рыжим, за что он жутко обижался, хотя его волосы, и вправду, были редкого оттенка золота, а глаза — цвета волнующегося моря, не тогда, когда голубизна или зелень режет глаз своей прозрачностью и чистотой, а когда море уже неспокойно и желтоватый песок со дна смешивается с голубизной воды и создает невероятный оттенок зеленого, через который просвечивает желтизна дна. Цвет получается слегка мутноват, но при этом удивительно красив! Никогда и ни у кого не видела ничего подобного. Этот парень родился на берегу моря, наверное, так и должен выглядеть какой-нибудь русал, да и характер у него такой же — переменчивый, немного колючий и несмотря на взаимную симпатию, общего языка мы так и не нашли, поэтому и поддевали друг друга, наслаждаясь удачными шутками и пожимая плечами после неудачных. Сейчас он пытался уколоть меня тем, что я девушка и должна была бы готовить ужин, а я бессовестно слиняла. Но это тоже было неким ритуалом, готовить я не люблю. Нет, конечно же, умею, может, не так хорошо, как хотелось бы, но довольно сносно, чтобы не мучить себя сухим пайком, живя в одиночестве. Если вдруг в походе, оказывается, что я — единственная девушка, то готовлю. Однако сейчас нас трое и поэтому я, ничуть не стыдясь, потопала за ним.
О пещере следовало бы сказать отдельно. О да, искали мы ее очень долго! Димка, еще будучи ребенком, бывал здесь с отцом и потому, в наш первый поход, легкомысленно пообещал ночлег в пещере. Там, говорил он, есть одна-единственная огромная туя, а возле нее — вход. Но когда мы зашли в лес и дотопали до скального основания, то просто офигели от обилия туй: они опоясывали подножья всех скал и Димка надолго получил прозвище Туйка, пещеру в тот раз мы так и не нашли… Наткнулись же на нее уже гораздо позже, причем совершенно случайно и теперь уж точно не потеряем. Давний приют туристов в ней всегда есть запас дров, а на скальном выступе стоит банка с солью и лежат спички, народ старается не мусорить здесь и поэтому, приходя сюда, мы всегда находим пещеру в первозданном виде. Кострище, что разложено ближе к выходу, не дымит, а спальное место у стены всегда сухое, лишь на стенах прибавляется надписей, как народ шутит, — наскальных рисунков. Некоторые из них совсем старые, а в каких-то мы узнаем собственную руку.
Народ уже стучит ложками, спеша поесть быстрее при неверном свете костра, солнце уже село и лес затопили ночные тени, а здесь, в пещере, уже совсем темно.
Скальный карниз, что ведет от зева пещеры вниз, прикрыт от незваного гостя зарослями туй и сейчас о нашем здесь присутствии можно судить лишь по голосам и звукам гитары. Данька уже вовсю распевает веселые песенки. Так всегда — он заводила, тот, кто ведет за собой, тот, кто сплотил вокруг себя нас, таких разных. Наверное, не будь его, мы бы никогда не сдружились, а сейчас мы орем рок, заглушая голосами звон струн.
Отстраненно наблюдаю за развитием нашего концерта, мое время еще не пришло. Сейчас оторем рок, сорвем голос, горланя последнюю песню (она всегда последняя), после горло откажется петь, а птицы, что уснули в близлежащих деревьях, с перепугу слетают с веток и носятся сумасшедшими тенями, с возмущенным карканьем улетают прочь, спросонья и со страху путаясь в листве. Большинство пойдет спать и тогда придет время Димки-Туйки. Данька уморил всех тяжелым подъемом и громогласным весельем, несмотря на полное отсутствие слуха, он умудряется играть и петь. Зато Дима, имея идеальный слух, обделен громкостью, поэтому я жду, когда угомонится, народ, жду чтобы оторваться по-своему. Гитара переходит к Димке, и мы, переглядываясь, начинаем дуэт, не сговариваясь, выбирая одну и ту же песню. Я тушу свой голос, чтоб слышать его, и вместе мы окунаемся в песню…
Под небом голубым есть город золотой
С прозрачными воротами и яркою звездой…
Отзвучали последние аккорды, народ затих в спальниках. Славка уже сопит, Данька тихонько шепчется с Наташкой, остальные дремлют или прислушиваются и мы продолжаем то попеременно, то вместе. Именно такие моменты мне нравятся больше всего, когда никто уже не обращает на тебя никакого внимания я могу петь. Наверное, это какая-то фобия, но после музыкальной школы я терпеть не могу повышенного внимания к себе, не хочу стоять в кольце света или на сцене. С самого детства меня пугала подобная перспектива и сейчас я пою именно так, когда на меня никто не обращает внимания, когда мой голос звучит фоном, однако при этом народ всегда замолкает. Потом меня ругают, говорят, что зарываю талант в землю… Но, когда я пою, они молчат.
Сегодня мы в ударе. Димка подобрал новую песню, точнее, совсем старую песню, но именно про нас - туристов:
Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,
Тих и печален ручей у янтарной сосны.
Пеплом несмелым подёрнулись угли костра.
Вот и окончилось всё — расставаться пора.
Пою, а в голове копошатся мысли. Наш репертуар напоминает винегрет: здесь и рок, и фолк, а теперь еще и бардовская песня, которой наверняка десятки лет, однако она до сих пор не потеряла своей актуальности и так органично вписалась в наш импровизированный концерт. Димка выдохся, теперь моя очередь:
