А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки.

— Послушай только, как Эвелин начинает, — произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. — «Дорогая мамочка…»

Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:

— Дорогая мамочка.

Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.

Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.

Эвелин. Конечно же, Эвелин.

Я тяжело откинула голову на подушку, от которой пахло пылью и кислым потом. Боль, на несколько мгновений отступившая перед призраком спасения, вернулась. Она впилась в позвоночник тупым, ржавым гвоздем, напоминая, что каменная арка никуда не делась. Она просто стала невидимой.

— Не надо, — прошептала я, скривившись. Вот что-то, а про сестру я сейчас слышать не хочу! Ничего!

Мама подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло искреннее недоумение. Как можно отказаться от такого сокровища?

— Что? — удивленно спросила она. — Я пришла поделиться радостью! В нашей семье радость!

— Я не хочу слушать, — прошипела я, чувствуя, как в груди что-то дрожит от ярости.

Она нахмурилась, поправляя кружева на манжете.

— Ты ещё ничего не слышала, — строгим и немного мечтательным тоном произнесла мама.

— Я знаю достаточно, — прошептала я, кусая губы.

— Ничего ты не знаешь. Эвелин пишет, что у них наконец всё наладилось! — голос мамы дрогнул от счастья, а она улыбнулась.

— Мама, пожалуйста, — сквозь зубы произнесла я, чувствуя, что если сейчас расплачусь.

— Послушай. Тебе будет полезно узнать, что хотя бы у одного человека в нашей семье случилось нечто хорошее! Ты должна порадоваться за сестру! — расцвела мама, поглаживая пальцами конверт.

Она снова развернула лист, и шуршание бумаги показалось мне громче, чем стук колес на мостовой.

— «Дорогая мамочка! Не знаю, как выразить словами всю благодарность, которая переполняет моё сердце…», — с выражением прочитала мама.

Она на секунду замолчала и прижала письмо к груди, закрыв глаза. На ее лице появилась выстраданная улыбка.

— Ты слышала? Переполняет её сердце, — повторила мама так ласково, словно эти слова доставляли ей истинное удовольствие.

Я отвернулась к стене, глядя на отклеившийся угол обоев.

— Не читай, — проскрипела я.

— Почему? — снова в ее голосе послышалось удивление.

— Потому что я не хочу! — наконец-то повысила голос я. — Я не хочу это слышать!

— Но это прекрасное письмо! — в ответ повысила голос мама, а ее губы задрожали.

— Для тебя оно прекрасное! — бросила я, чувствуя, как каждое слово разъедает мне душу.

— И для тебя тоже. Это твоя сестра.

Мама поднесла лист ближе к свету, ловя отражение от окна.

— «Сегодня представители банка официально отозвали требования. Дом остаётся нашим. Впервые за долгие недели я смогла уложить детей спать, не боясь, что утром в дверь постучат судебные приставы…»

— Хватит! — рявкнула я.

Она не остановилась. Голос её звучал всё громче, наполняясь праведным восторгом.

— «Дариан так крепко уснул, что даже не проснулся во время грозы. А маленькая Ида спросила, вернут ли ей теперь пони… Я пообещала, что мы купим ей нового пони. И она попросила рыжего. Сандра еще ничего не понимает, но уже почти не плачет… И это счастье… Я сказала своим горничным, чтобы завтра у нас были швеи. Мне нужно обновить свой гардероб…»

— Мама, я сказала, хватит!

Меня трясло. Мой голос прозвучал резко, хрипло, сорвавшись на визг. В спине вспыхнула боль, отдавая в ребра. Я зажмурилась, пережидая приступ, вцепившись ногтями в ладони.

Мама даже не поднялась с кресла. Она только сложила письмо пополам. Медленно. Очень аккуратно совмещая края, словно это была бесценная реликвия.

— Ты эгоистка! — изрекла мама, а в ее голосе дрогнула нота обиды. — Я, значит, спешила поделиться с тобой радостной новостью…

— Радостной? — переспросила я, поражаясь, что она, как собачка, прыгает вокруг Эвелин и готова все продать за ее «мамочка».

Мать смотрела на меня с обидой, словно вот-вот заплачет.

— Да, Флорис. Радостной. У твоей сестры сохранился дом. Дети не останутся без крыши над головой. Её супруг вернулся в семью. Кредиторы отступили. Неужели всё это не заслуживает быть радостной новостью?

Я смотрела на неё. В её глазах действительно было счастье. Она сидела рядом с моей кроватью, держала в руках бумагу, оплаченную моим будущим, и ждала, когда я улыбнусь и буду искренне радоваться за сестру.

— Деньги, на которые она сохранила дом, могли вернуть мне ноги, — напомнила я.

Мамина улыбка исчезла. Лицо окаменело.

— Опять ты говоришь только о себе!

Несколько мгновений я не могла ответить. Воздух в комнате казался слишком густым, его не хватало на двоих.

— О себе? — спросила я безжизненным голосом.

— Мы уже обсуждали это. Ты всё равно продолжаешь. Мои ноги. Моё лечение. Мои деньги. Ты совершенно не способна посмотреть на ситуацию глазами другого человека! — произнесла она, бережно гладя письмо.

— Я лежу здесь и не могу повернуться без чужой помощи, а ты читаешь мне письмо о чужом счастье, купленном на мои деньги? О платьях и пони? — выпалила я.

— И что с того, что ты лежишь здесь? Весь мир должен остановиться? — выкрикнула мама.

— Нет. Но моё лечение не должно было оплачивать долги мужа Эвелин! Это его долги! Это его карты! Это их проблемы!

— Она твоя сестра!

— А я твоя дочь.

Мама отшатнулась так, словно я плюнула ей в лицо.

— Не смей говорить со мной в таком тоне. К тому же Эвелин обещала вернуть деньги.

— Конечно. Вернет она. Она-то вернет! — я чувствовала, как в голосе прорезается сарказм. — А в каком тоне мне говорить? Благодарить тебя? Ой, спасибо, дорогая мамочка! Спасибо, что у меня теперь нет ни шанса, ни надежды! Зато моя сестричка счастлива. Спасибо тебе! Огромное! От всей души!

— Ты могла бы хотя бы порадоваться за детей! — огрызнулась мама.

— Я не желала им зла.

— По твоему лицу этого не скажешь, — в голосе матери просквозило обиженное высокомерие.

— Что ты хочешь от меня услышать? — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Что ты рада.

— А я не рада, — честно сказала я.

Мама побледнела, ноздри её раздулись.

— Значит, ты предпочла бы, чтобы их выбросили на улицу? Чтобы они влачили жалкое существование? Чтобы твою сестру забрали в работный дом? Или чтобы ей пришлось идти чьей-то гувернанткой? Эвелин Моллард — гувернантка! Позор!

— Я предпочла бы, чтобы их отец сам расплачивался за свои долги, — ответила я, скрипя зубами.

— Легко рассуждать, когда у тебя нет детей. Тебе никогда не понять боль матери.

Слова повисли между нами, тяжелые и тошнотворные. Мама поняла, что сказала, только спустя мгновение. Но не извинилась. Она лишь слегка приподняла подбородок, принимая позу мученицы.

Я посмотрела на неё.

— У меня их теперь, вероятно, никогда и не будет. Ты ведь сама мне это объяснила. Недавно.