— Мелли подслушала разговор через дверь и убежала раньше, чем магистр закончил предложение. Он действительно не может обещать, что вы будете ходить. Потому что врач, который обещает результат до первого курса лечения, либо глупец, либо мошенник.

— Но если бы лечение начали сразу… Шанс был бы выше. Насколько? — спросила я, словно это что-то может изменить.

— Я не спрашивал.

— Почему? — прошептала я.

— Потому что это ничего не изменит. Вы только будете считать, сколько у вас отняли. А вам нужно думать о том, что можно вернуть! — впервые в голосе герцога прорезалась строгость.

— У меня отняли ноги! — голос сорвался на крик, разрезая тишину комнаты.

Герцог не отступил. Он наклонился, взял со столика стакан и протянул мне.

— Пейте.

— Не хочу, — сглотнула я.

— У вас пересохли губы. Пейте, я сказал! Вы не у себя дома, чтобы бояться есть и пить! Здесь десяток людей только и ждут, чтобы убрать за вами. Целый штат лично ваших слуг! Так что пейте! — в его голосе слышалась злость.

— Я сказала, не хочу! — воскликнула я, облизывая пересохшие губы.

Он поставил стакан обратно. Звук вышел резким, сухим.

— Для чего же вы, люди, такие хрупкие?

Я уставилась на него, чувствуя, как к лицу приливает жар от бессильной злости.

— Простите, что разочаровала вас недостаточной прочностью позвоночника.

— Я не о позвоночнике, — произнес герцог, нахмурившись.

— А о чём?

Он несколько мгновений молчал, глядя на меня сверху вниз. В его глазах не было жалости. Была только та самая древнее, хищное упрямство, которое я видела, когда он держал каменную арку.

— Вейрен сказал, что шанс уменьшился. А вы услышали, что его нет.

— Потому что именно так это звучит! — возразила я.

— Нет. Так это звучит для человека, который заранее готовится проиграть.

Я задохнулась от возмущения.

— Я бросилась под каменную арку ради незнакомого мужчины! Я несколько дней лежала без лечения! Моя мать отдала деньги сестре!

— Поэтому вы больше не в её доме, — отрезал он. — Вы действительно хотите потратить силы на этот спор перед первой процедурой? Или побережёте их? Доктор сказал, что вам они очень пригодятся!

— А на что мне их тратить? На ноги я их потратить не могу.

Тишина стала тяжёлой, давящей. Я ждала, что он ответит жестокостью. Напомнит о договоре. Скажет, что я сама согласилась. Но он только медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько сдерживаемой, холодной ярости — не на меня, а на ситуацию, на мать, на потерянное время, — что у меня по коже побежали мурашки.

— Несколько дней у вас украли, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я знаю. Но у вас украли не все.

— Откуда вам знать?

— Потому что Вейрен остался. Он отменил два приёма и потребовал доставить ещё одну партию кристаллов. В соседней комнате сейчас устанавливают оборудование. Ночью здесь будет его помощник. Завтра прибудет специалист по восстановлению чувствительности.

— И что?

— Безнадёжных больных Вейрен не лечит. Он слишком дорожит своей репутацией. Одно дело, когда он лечит кого-то там. Другое дело, когда он лечит невесту герцога! Ту, к которой приковано всё внимание прессы. Как вы думаете, захочет ли он рисковать попусту?

Это звучало настолько цинично, что я неожиданно рассмеялась. Смех тут же перешёл в всхлип.

— Вот и вся надежда? Чужое самолюбие?

— На первое время достаточно.

Он взял со стула чистый платок и положил рядом с моей рукой. Не вытер слёзы. Не коснулся лица. Просто положил так, чтобы я могла достать сама.

— Я не умею держать человека за руку и обещать чудо, — сказал он, и его голос стал ниже, вибрируя в воздухе. — И не стану говорить, что вы обязательно встанете. Я этого не знаю. Зато я знаю другое.

— Что?

Он посмотрел на дверь, за которой ждал магистр, а потом снова на меня. В его взгляде было столько тёмной, непоколебимой воли, что страх на мгновение отступил, уступая место чему-то совсем иному.

— Несколько дней у вас уже украли. А то, что осталось, я никому не отдам.

В комнату вошёл Вейрен.

— Закончили?

— Нет, — ответила я, сжимая пальцами край простыни.

Магистр поставил футляр на стол.

— Прекрасно. Плакать лечению не мешает. А вот лежать без лечения и терять даром время — мешает.

За ним слуги внесли высокий штатив с тремя кристаллами. В каждом медленно вращался синий свет, отбрасывая на стены причудливые, дрожащие тени. Воздух мгновенно наполнился запахом озона и нагретого металла. Вейрен раскрыл одеяло.

— Первая процедура займёт около часа. Будет больно.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы вы меня возненавидели, — усмехнулся доктор.

— Я сегодня уже выбрала человека для этой роли, — бросила я, глядя на герцога.

Магистр взглянул на Эдельгейма. Тот усмехнулся.

— Значит, мне придётся особенно постараться.

— Мелли! Войди! Разрешаю!

Мелли ждала в коридоре, и сейчас бросилась ко мне и схватила меня за руку. Её пальцы были холодными, но её присутствие было якорем. Герцог отошёл к окну, но из комнаты не вышел. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, немигающим. Он не обещал мне чуда. Он обещал войну. И я поняла, что готова воевать.

Вейрен установил первый кристалл над моей поясницей. Синий свет дрогнул, и воздух вокруг заискрился.

— Начинаем, — сказал магистр.

Я закрыла глаза, вцепившись в ладонь Мелли.

Несколько дней у меня украли. Но этот день я им не отдам.

Приготовления были окончены. На всякий случай мои руки стянули ремнями к краям кровати, превращая меня в экспонат, который нельзя трогать, но можно разбирать на части.

Первый кристалл вспыхнул над моей поясницей.

Боль пришла не сразу.

Сначала по коже разлилось тепло. Почти приятное, мягкое, похожее на нагретую солнцем воду. Оно медленно проникало внутрь, обволакивало позвоночник, растекалось по рёбрам. Я даже успела подумать, что Вейрен преувеличивал, пугая меня адскими муками ради эффекта.

Потом кристалл изменил цвет.

Голубое сияние побелело, сжалось в тонкую ослепительную нить и ударило в то самое место, где во время осмотра гасла магия.

Меня выгнуло бы дугой, если бы ремни не удерживали плечи и бёдра. Крик вырвался раньше, чем я успела стиснуть зубы, сорвав голос до хрипа.

— Не двигаться! — рявкнул Вейрен. Его голос был таким же холодным и твёрдым, как сталь инструментов в его руках.

— Вы сами попробуйте! — прохрипела я, чувствуя, как слезы мгновенно заливают глаза.

— Я не ломал позвоночник.

— Какое счастье!

Второй удар прошёл ниже.

Мне показалось, что магистр взял раскалённую проволоку, протянул её сквозь кости и теперь медленно вытягивал наружу, сантиметр за сантиметром. Я вцепилась в руку Мелли. Она вскрикнула, но не отдёрнула пальцы.

— Прости, — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

— Сжимайте сильнее, госпожа. Мне не больно.

Она лгала. Костяшки её пальцев побелели, ногти впились в мою кожу, оставляя полумесяцы боли. Но она продолжала держать меня, наклонившись так близко, что светлые пряди щекотали мою мокрую от пота щёку.

За окном мерцали голубые фонари сада. Я смотрела на них, пока могла держать глаза открытыми.

Один.

Два.

Три.

Считать было легче, чем думать о том, что происходило внутри моего тела. Легче, чем осознавать, что кто-то ковыряется в моих нервах, словно садовник в грядке с сорняками.

— Ещё один импульс, — предупредил Вейрен.

— Вы уже три раза говорили «ещё один», — простонала я, понимая, что такой боли я не ожидала!

— И каждый раз не лгал. После него действительно был ещё один.

— Ненавижу вас, — захлёбываясь слезами прошептала я.

— Рано. Мы только начали, — в голосе доктора слышалась улыбка.

Белая нить снова ударила в позвоночник.