— П-п-пусть останется.

Вейрен вымыл руки, закатал рукава и открыл футляр. Внутри лежали длинные прозрачные кристаллы и тонкие серебряные иглы.

— Начнём с простого. Закройте глаза. Скажите, когда почувствуете прикосновение.

Что-то холодное коснулось моей ладони.

— Сейчас.

Плеча.

— Сейчас.

Ребра.

— Сейчас.

Потом тишина. Я ждала.

— Вы уже начали? — спросила я, открыв глаза.

— Начал, — Вейрен смотрел на мою ногу чуть выше колена. Его пальцы лежали на коже, но я ничего не чувствовала. Ни давления, ни тепла. Только видела.

Он передвинул руку ниже.

— Здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Нет.

Вейрен взял один из кристаллов. Внутри него медленно пульсировал голубой свет.

— Теперь будет больно.

Он провёл кристаллом вдоль моей шеи. Слабое тепло. Ниже. Между лопатками вспыхнула боль. Я вскрикнула, вцепившись в простыню.

— Хорошо, — сказал Вейрен.

— Что в этом хорошего?

— То, что вы почувствовали. Каналы отвечают.

Он продолжил вести кристалл ниже. Боль стала острее, словно по нервам медленно проводили раскалённой иглой. Кристалл дошёл до поясницы. И погас. Свет внутри исчез так резко, словно его опустили в воду. Вейрен нахмурился. Провёл им ещё раз. Снова боль, свет, дрожание. И снова тьма на одном и том же месте.

— Попробуйте пошевелить пальцами ног, — сказал он, не убирая кристалл.

Я послала приказ вниз. В пустоту.

— Ещё раз.

Я стиснула зубы, представила свои ноги. Шевельнись. Хотя бы один палец.

Кристалл в руке Вейрена едва заметно дрогнул. Магистр быстро поднял на меня глаза.

— Я увидел слабый отклик.

Я перестала дышать.

— Значит…

— Это значит только то, что часть каналов жива. Не делайте выводов раньше меня, мисс. Здесь я доктор, а не вы.

Он взял другие пластины, положил их мне на живот и по бокам. Синие линии потянулись между ними, образуя тонкую сеть. Вейрен смотрел на неё несколько минут. Потом одна из линий медленно тускнела прямо у нас на глазах.

— Достаточно, — сказал он, снимая пластины.

— Что это было?

— Часть каналов угасла быстрее, чем я предполагал. Время лечения было упущено. Если бы… Если бы… Впрочем, будем работать с тем, что есть. Мне нужно поговорить с герцогом.

— Говорите здесь, — потребовала я.

— Нет.

— Это моё тело, — произнесла я, чувствуя, как голос дрожит.

— Именно поэтому я не стану бросать вам в лицо половину заключения, не убедившись, что вторая половина возможна. Мне нужно понять, готов ли его светлость обеспечить всё необходимое не только сегодня, а столько, сколько потребуется.

Герцог подошёл к двери.

— Мелли останется с вами.

Они вышли. Дверь закрылась неплотно. Я видела тонкую полоску света.

— Мелли, — прошептала я. Она уже знала, что я скажу.

— Госпожа, это неприлично, — прошептала Мелли.

— Меня несколько дней оставляли без лечения, потому что за закрытыми дверями решили, что деньги нужнее Эвелин. Я больше не хочу, чтобы кто-то решал мою судьбу там, где я не слышу. Пожалуйста.

Мелли сдалась.

Подошла к двери, наклонилась и осторожно прижала ухо к щели.

Я смотрела на неё. Слышать разговор сама я не могла.

До меня долетал только тихий мужской гул.

Сначала лицо Мелли было сосредоточенным. Потом её пальцы, лежавшие на дверной ручке, медленно сжались. Костяшки побелели. Она перестала дышать.

— Что? — спросила я.

Мелли резко отстранилась. Её лицо стало белым, как свежая простыня.

— Скажи.

— Я не всё услышала… Магистр сказал… что первые часы и дни были самыми важными. Что если бы восстановление начали сразу, прогноз был бы другим.

— И? — прошептала я.

— Герцог сказал… Он сказал, что это… его вина.

— Его вина? — прошептала я, глядя на дверь.

— Да, он так и сказал… А потом герцог спросил, что теперь. А магистр сказал… что слишком много времени потеряно. Что теперь он не может обещать…

Она замолчала, по её щекам потекли слёзы.

— Что вы снова будете ходить. Но он обещал, что вы сможете сидеть… Пока что это всё…

Слова не сразу обрели смысл. Первые дни. Потеряно. Не может обещать.

Перед глазами возник герцог. Носилки. Зеваки. Пыль. Потом появилась мама у окна. Её рука с флаконом. «У нас нет таких денег». Потом чек. Эвелин. Комната, в которой я лежала, не зная, день сейчас или ночь. Мелли, отправленная в булочную. Мать, требующая пирог с грушами.

Несколько дней. Не судьба украла их у меня. Не арка. Они…

Я закрыла глаза.

— Он предупреждал, — прошептала я. — Первый лекарь сказал, что первые дни будут решающими.

Мелли опустилась на колени возле кровати.

— Простите меня. Я должна была что-нибудь сделать, — она прошептала это едва не плача.

— Ты одна пыталась мне помочь, Мелли, — прошептала я, гладя ее голову.

— Вы всегда были добры ко мне… Делились платьями, едой… Когда ваша матушка лишала меня еды, вы приносили часть своей порции. Я всё это помню.

Пару секунд мы молчали. Я чувствовала, как тяжесть приговора накрывает меня. Это слишком много для меня. Слишком больно… Я… я не знаю, как это переживу.

— Я не хочу больше лежать, — вырвалось у меня. По-детски. Жалко. — Не хочу, Мелли.

— Вы будете ходить. Магистр не сказал, что не будете. Он сказал, что не может обещать. Если бы всё было безнадёжно, он бы уехал. Я так думаю…

Дверь открылась. Мелли резко поднялась. На пороге стоял герцог. За его плечом виднелся Вейрен. Эдельгейм посмотрел на Мелли. Потом на меня. На наши мокрые лица.

— Одна подслушала, — произнёс он ровным тоном. — Вторая заставила рассказать. Прелестно! И теперь обе ревут.

Мелли побледнела ещё сильнее.

— Отойдите, мисс Хороший Слух. Я хочу поговорить с мисс Яужевсепоняла, — сказал он.

— Но госпожа…

— Магистр. Я вас тоже попрошу немного отойти.

Вейрен недовольно поджал губы, но вышел в коридор. Герцог закрыл дверь и подошёл к кровати. Он стоял совершенно прямо, но пальцы на его правой руке были сжаты так сильно, что побелели костяшки.

— Значит, вы уже услышали половину.

— Достаточную половину, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Магистр сказал, что помощь опоздала.

— Да.

Он не стал лгать. Не стал говорить, что Мелли неправильно поняла.

— Первые дни были потеряны, — задыхалась я слезами.

— Да.

— Значит, всё… Всё очень плохо? — задохнулась слезами я.

— Да.

Мелли тихо всхлипнула. Я отвернулась к стене.

— Очень полезный разговор, — добавила я, понимая, что слезами горю не поможешь.

— Вы потребовали правду, — ответил герцог и вздохнул.

— Я не требовала, чтобы вы наслаждались ею.

— Я не наслаждаюсь. — В его голосе появилось что-то тёмное, металлическое. — В том, что время было потеряно, есть и моя вина. Не только вина вашей матушки.

— Вы слышали, — прошептала я.

— Что?

— Там, в павильоне. Лекарь говорил, что меня нужно отвезти во дворцовый лечебный корпус. Вы стояли рядом. Вы всё слышали.

Герцог не отвёл глаз.

— Слышал.

— Вам достаточно было сказать одно слово. Одно ваше слово, и мама не смогла бы увезти меня домой. Почему вы промолчали?

Его лицо стало жёстким.

— Потому что считал, что не имею права распоряжаться вашей судьбой. Потому что был зол. Потому что решил, будто вы намеренно бросились под арку, рассчитывая привязать меня к себе. Можете выбрать любое объяснение. Теперь каждое из них звучит одинаково плохо.

— Вы не просто ошиблись во мне. Из-за вашей ошибки я могу больше никогда не встать.

— Я знаю. Но я хотя бы пытаюсь это исправить!

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что вы услышали не всё. Каналы повреждены, но не мертвы. Отклик есть. Слабый, нестабильный, но есть.

— Мелли сказала, что он не может обещать… — перебила я.