В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо прикрытого крана.

Лекарь медленно выпрямился. Смахнул с рук слабое голубое свечение.

— Первые дни будут решающими, — произнес он после долгой паузы.

Я повернула голову. Что-то в шее хрустнуло.

— Что это значит? Я вас не понимаю! — воскликнула мать.

Он не смотрел на мать. Только на меня. В его глазах не было ни надежды, ни жалости. Только сухая, профессиональная констатация факта.

— Кости удалось срастить. Кровотечение остановлено. Но повреждены нервные и магические каналы позвоночника. Пока они не угасли окончательно, существует возможность их восстановить.

Внутри меня что-то дернулось. Слабое, судорожное движение.

— Значит, я смогу ходить? — прошептала я, сжимая руками покрывало.

— Я не стану обещать, — сглотнул доктор.

— Но… но ведь шанс есть? — едва слышно спросила я, чувствуя, как у меня дрожат губы от подступающих слез.

Старик помедлил.

— Есть.

Одно слово. Крошечное. Я уцепилась за него, как утопающий за край лодки.

— Что нужно делать? — шептала я, глядя на старика.

— Нужен сильный восстановитель. Не обычный лекарь. Специалист, который работает с повреждениями магических каналов. Возможно… потребуются целительные кристаллы, ежедневные процедуры и полный покой.

Мать перестала скрести по стеклу.

— И сколько это стоит? — спросила она на всю комнату.

Старик назвал сумму.

У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате вдруг стал слишком густым. Мать коротко рассмеялась. Звук был сухим, как кашель.

— Это… это за все лечение? — сощурила глаза мать.

— Нет… Это… За первый курс. Обычно после него становится ясно, будет ли человек ходить или нет, — ответил лекарь.

— Это невозможно, — мать отвернулась к стене.

— Во дворцовом лечебном корпусе цены ниже, — заметил лекарь, но мать тут же испепелила его взглядом.

— Мы уже это обсуждали с вами, кажется.

— Вы отказались.

— Потому что не желаю превращать мою дочь в общественное зрелище! — гордо произнесла мать. — Мы не из тех, кто выставляет свое горе напоказ, сэр!

Старик посмотрел на меня.

— Через семь, самое большее десять дней восстановить каналы будет намного сложнее. Через несколько недель — почти невозможно.

— Почти? — переспросила я, чувствуя, как огонек надежды начинает неумолимо гаснуть.

— Иногда случаются чудеса. Магия тоже не стоит на месте, — заметил доктор.

Мать резко повернулась от окна.

— У нас нет таких денег.

Она произнесла это не сердито. Не с отчаянием. Просто. Так говорят о закрытом магазине или закончившемся сахаре. Факт, не заслуживающий долгого обсуждения.

— Я оставлю обезболивающее, — продолжил лекарь, доставая из сумки небольшой тёмный флакон. — Давать по пять капель. Не больше. Не пытаться сажать её. И немедленно отправить за мной, если поднимется жар. Хотя не должен. Сейчас ее жизни ничто не угрожает. Но обезболивающее нужно попить.

Мать взяла флакон и долго смотрела сквозь темное стекло на густую синюю жидкость.

— Оно дорогое? — спросила она, рассматривая в руках лекарство.

— Я не возьму денег, — заметил доктор, собираясь уходить.

— Я не просила милостыню! — возмутилась мать.

— А я её не предлагаю. Я предлагаю то, что может облегчить боль. На начальном этапе остаточная боль будет. Это нормально. Магия, которая сращивает кости, работает именно так, — пояснил доктор.

Он забрал сумку и подошел к кровати. Наклонился ко мне. От него пахло старой бумагой и горькими травами.

— Мне жаль, мисс Моллард. Не теряйте время.

Я едва заметно кивнула, чувствуя, как слезы подступили к глазам. Если я сейчас что-то скажу, то разревусь. А плакать я не хотела. Не сейчас.

Он ушел. Через несколько минут хлопнула входная дверь. Голоса стихли. В доме снова стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах.

Мать стояла возле кровати, сложив руки на груди.

— Ты должна понимать, Флорис, что таких денег у нас нет, — строго произнесла она. — И не смотри на меня так!

— Я понимаю, — прошептала я, прикрывая глаза.

— После смерти отца осталось гораздо меньше, чем ты думаешь! — голос матери стал строже.

— Я знаю, — едва слышно ответила я.

— Нет, не знаешь. Ты никогда не интересовалась счетами.

Я хотела напомнить, что она никогда не позволяла мне их видеть. Но сил спорить не было. Боль в спине начинала просыпаться — тупая, ноющая, словно кто-то медленно вкручивал в позвонки ржавые шурупы.

— Я не обвиняю тебя, мама.

Она поджала губы.

— Звучит именно как обвинение. Хорошо. Значит, мы не станем возвращаться к этому разговору. Отдыхай.

Она поправила воротник платья и направилась к двери.

— Мама?

Она обернулась.

Мне вдруг стало страшно оставаться одной. Не из-за боли. Из-за того, что я не чувствовала собственного тела. Я была отрезана от себя.

— Ты… ты побудешь со мной?

На лице матери появилось почти детское замешательство. Она моргнула, словно пытаясь стряхнуть с ресниц неудобную мысль, и её взгляд стал растерянным, пустым.

— Сейчас? — переспросила она, и в этом вопросе не было участия, только недоумение от нарушения привычного ритма.

— Немного, — взмолилась я. Голос звучал чужим, тихим и хрупким, будто принадлежал кому-то другому. Я не любила просить. Более того, я ненавидела просить о таких вещах, но сейчас это мне казалось очень важным.

Мама инстинктивно взглянула на стену там, где раньше висели часы. Там теперь зияло светлое прямоугольное пятно, более чистое, чем окружающие обои. Она тут же отвела глаза, словно обожглась. Жест был автоматическим, выученным годами жизни в доме, который медленно рассыпался на части.

— У меня достаточно дел. Мне нужно разобраться с прислугой, — сказала она, выпрямляясь и принимая привычную маску хозяйки положения, хотя руки её слегка дрожали. — В доме всё вверх дном.

В её словах о платье не было заботы обо мне. Была лишь тревога за вещь, которая могла быть использована нерационально. Вишневый бархат, испорченный кровью и грязью, был для неё активом, который требовал правильного списания.

— Конечно, — согласилась я. Спорить не было сил. Да и зачем? Слова уже не имели веса.

— Мелли посидит с тобой.

Она закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал глухо, отрезая меня от коридора, от голоса матери, от всего мира, который продолжал жить своей жизнью без меня.

Я осталась смотреть на трещину в потолке.

Отец умер три года назад. До его смерти я не замечала, как часто он находился рядом. Он не говорил со мной часами, не обнимал при каждой встрече, не называл своим сокровищем. Он просто входил в комнату, садился у огня, наполняя тишину своим спокойным присутствием, и спрашивал, что я читаю. Его молчание было теплым, защищающим.

Иногда этого достаточно, чтобы дом казался домом, а не просто набором комнат.

После его смерти комнаты стали больше. И пустее. Воздух в них застаивался, становился тяжелым, пахнущим пылью и несбывшимися надеждами. Стены больше не слушали. Они просто стояли, наблюдая за медленным угасанием дома Моллард.

Дверь тихо скрипнула.

Мелли вошла с тазом воды, чистой сорочкой и простыней. Ей было не больше девятнадцати. Светлые волосы выбились из-под чепца, образуя небрежный ореол вокруг лица, а на щеке темнело пятно золы — след кухонной работы, которую ей приходилось делать сверх обязанностей горничной.

— Госпожа Флорис, я вас сейчас умою. Хорошо? — спросила она тихо, боясь нарушить хрупкую тишину.

— Хорошо.

Мелли поставила фарфоровый таз на скрипучий пол, а чистую, накрахмаленную простыню положила на спинку стула. Ткань пахла лавандой и мылом — запах, который в этой комнате сейчас казался чужим, почти оскорбительным. Здесь пахло медью, кислым потом и старой пылью.