Я посмотрела на собственные ноги, лежащие неподвижно на матрасе.

— Я не этого хотела, — едва слышно прошептала я.

Радость на её лице дрогнула.

— Я знаю.

— Я хотела встать, — выдохнула я, чувствуя себя ужасно неблагодарной.

— Знаю.

— Хотела ходить. Сама. Не в кресле. Не среди подушек. Не десять секунд, пока вокруг меня стоят четыре человека и держат меня, как фарфоровую куклу.

— Я знаю, госпожа.

Она не стала говорить, что я должна быть благодарна. Не стала стыдить меня за слёзы. Просто поправила подушку под моим локтем, давая дополнительную опору.

— Но вчера вы не могли даже повернуться без помощи. А сегодня сидите. Это не то, чего вы хотели. Но это уже не только кровать. Это шаг.

Я закрыла глаза. Слёзы продолжали течь.

Она была права. И от этого почему-то становилось ещё больнее. Осознание того, как низко я пала и как высоко нужно подняться.

Вейрен коснулся моего плеча.

— Опускаем.

— Нет.

— Процедура закончена.

— Я хочу ещё посидеть.

— Ваше желание меня не интересует. Мышцы запомнили положение. Если продолжите, завтра не сможете повторить. Будет регресс. А я уже предполагаю, что завтра ближе к вечеру вы сможете прогуляться по дому. Правда, на коляске.

Я стиснула зубы.

— Сколько я просидела?

Он посмотрел на маленькие часы возле футляра с инструментами.

— Чуть меньше минуты.

Меньше минуты.

А мне казалось, что прошла целая жизнь. Целая эпоха.

Кровать медленно опустилась на несколько градусов, но не до конца. Вейрен оставил меня в полулежачем положении, укрепив подушками, чтобы снизить нагрузку на позвоночник.

— Так можно?

— Десять минут. Потом горизонтально. Полный покой. Иначе всё напрасно.

Он повернулся к герцогу.

— Мне нужно поговорить с вами.

Я открыла глаза.

— Снова отдельно? Мне вы сказать не можете?

Вейрен посмотрел на меня.

— На этот раз вы можете слушать. Речь не о тайне диагноза, а о пределах лечения и прогнозах. Вам полезно знать реалии.

Он отвёл герцога к окну, подальше от кровати, но достаточно близко, чтобы я могла слышать. Говорили они негромко, но в тишине комнаты каждое слово было отчётливым.

— На сегодня это максимум, — сказал Вейрен. — Я сделал всё, что мог.

— Когда её можно будет пересадить в кресло?

— Завтра к вечеру. Сначала убедимся, что вертикальная нагрузка не вызывает ухудшения состояния каналов. Никакой спешки.

— А ноги?

Вейрен помолчал.

Я перестала дышать. Воздух застыл в лёгких.

— Пока без изменений. Чувствительность появилась локально, моторики нет.

— Вы сможете поставить её на ноги до церемонии? — спросил герцог. И я почувствовала, что этот вопрос для него очень важен.

Мелли, стоявшая рядом со мной, вздрогнула. Я медленно повернула голову.

Герцог стоял ко мне боком и не видел моего лица. Его профиль был резким, напряжённым.

Я зацепилась за его слова. Это прозвучало странно… До церемонии. Не когда-нибудь. Не после полного курса лечения. До свадьбы.

Вейрен посмотрел на него внимательно, оценивающе.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Жёстко. Безапелляционно.

— Даже при самом благоприятном течении?

— Исключено. Мы говорим о месяцах, а не о днях. Восстановление нервных связей — процесс медленный. И я по-прежнему не могу обещать, что она вообще будет ходить. Шанс есть, но он не гарантирован. Уж тем более сроками.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как трещат поленья в камине.

Герцог медленно кивнул.

— Понятно.

Только одно слово.

Но я услышала в нём то, чего не заметила бы ещё несколько минут назад, в состоянии шока от боли.

Разочарование.

Глубокое, холодное разочарование. Не потому, что мне плохо. А потому что что-то пошло не по плану.

Вейрен вернулся к столу и начал складывать инструменты в футляр. Щелчки замков звучали как выстрелы.

— Я распоряжусь приготовить восстанавливающее зелье. Через час мисс Моллард должна уснуть. Сон необходим для закрепления результата.

Он посмотрел на меня.

— И не пытайтесь самостоятельно сесть или изменить положение сегодня. Любое неверное движение может свести на нет сегодняшнюю работу.

— Я поняла, — кивнула я.

— По вашему лицу не видно, — усмехнулся доктор.

— Я сказала, что поняла! — произнесла я с нажимом.

Магистр хмыкнул и вышел вместе с помощниками, забрав с собой кристаллы и запах озона.

Мелли поправила одеяло, укутывая меня плотнее.

— Я принесу тёплого молока. Магистр велел.

— Не надо, — выдохнула я.

— Магистр сказал…

— Иди, Мелли. Займись собой. Отдохни наконец…

Она посмотрела на меня, потом на герцога, который всё ещё стоял у окна, глядя в сад.

— Госпожа…

— Я хочу поговорить с его светлостью. Наедине, — выдохнула я, глядя на непроницаемое лицо герцога.

Мелли неохотно отпустила край одеяла и вышла, плотно закрыв дверь.

Щелчок замка отрезал нас от внешнего мира.

Герцог остался у окна. Я всё ещё сидела, окружённая подушками. Спина горела, руки дрожали от усталости, но я не позволила себе сползти ниже. Я держала позицию, как трофей.

— Вы надеялись, что он поставит меня на ноги до свадьбы? — спросила я, а голос показался хриплым и глухим.

Эдельгейм не обернулся сразу. Его плечи были напряжены.

— Вам сейчас нужно отдыхать. Разговор окончен, — произнес он. Но в его словах не было заботы.

— Ответьте, — потребовала я, чувствуя, как боль все еще расходится по моему телу волнами.

Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась тёмная буря.

— Вы слышали разговор.

— Я услышала вопрос. Теперь хочу услышать ваш ответ. Вы спрашивали ради меня? Или ради себя?

Герцог несколько секунд смотрел на меня.

— Да.

Я почему-то надеялась, что он станет объяснять. Скажет, что спрашивал ради меня. Что хотел знать прогноз, чтобы подготовить меня морально. Что церемония была просто удобной точкой отсчёта для врачей.

Но он сказал только загадочное «Да».

Внутри стало холодно. Холоднее, наверное, чем в саду за окном.

— Поэтому Вейрен уже ждал здесь? Ещё до нашего приезда? Поэтому комната была готова ещё до того, как мы подписали договор?

— Я собирался лечить вас независимо от решения о браке. Но да, подготовка началась заранее, — ответил герцог, заложив руки за спину.

— Но надеялись, что лечить придётся недолго, — продолжала я.

— Я надеялся, что вы восстановитесь достаточно быстро, — уточнил герцог.

— Чтобы необходимость в браке отпала, — озвучила я свою догадку.

Он не отвёл глаз.

— Да.

Слёзы снова защипали глаза. Я разозлилась на себя за них. За эту слабость.

Я только что сидела. Впервые за несколько дней увидела сад, а не потолок. Почувствовала прикосновение к ноге. И всё равно одно его короткое слово оказалось способно растоптать эту радость, превратив её в инструмент манипуляции.

— Для меня это было бы выздоровлением, — произнесла я. Голос дрожал.

— Разумеется, — прохладно ответил герцог.

— А для вас — избавлением. От обязанности. От брака. От меня, — усмехнулась я.

Его лицо стало жёстче.

— Одно не исключает другого. Ваше выздоровление избавило бы нас обоих от ненужной связи. От брака, который не повлёк бы за собой ничего хорошего.

Я рассмеялась. Тихо и безрадостно. Смех вышел сухим, немного нервным.

— Поразительно честный ответ. Самый честный за всё время нашего знакомства, — произнесла я, не чувствуя легкости на душе.

— Вы требовали честности. Вы сами настаивали на ней.

— Да. Всё забываю, что ваша честность обычно выглядит как удар ногой в солнечное сплетение, — проворчала я.

Его взгляд на мгновение скользнул к моим неподвижным ногам.

— Неудачное сравнение.

— Зато точное, — парировала я.