Мелли смотрела на меня, словно боялась, что я не поверю собственным ощущениям.

— Вот настолько, — показала она на пальцах расстояние. — Может, даже выше. Я видела простыню под вами. И потом она сама расправилась. Госпожа… она сама легла под вас.

Я посмотрела на потолок. Трещина всё ещё была там. Кривая, похожая на высохшую реку.

— Мне показалось, что ты меня держишь. Что воздух стал твёрдым.

— Когда вы поднялись, обе мои руки уже были на простыне.

Она оглянулась на дверь, словно боялась, что мать стоит в коридоре и всё слышит.

— Госпожа… это что такое вообще?

— Не знаю… Мне кажется, это просто… тебе показалось…

— Вряд ли… Может быть, воздушный дар. Или пространственный. Вы ведь… вы стали невесомой. Как леди Глория. Только без сцены.

Невесомой.

Слово прозвучало нелепо. Даже кощунственно. А сравнение с блистательной леди Глорией ударило по самому больному.

Я не могла пошевелить ногами. Не могла самостоятельно повернуться. Не могла даже приподнять голову без боли. Я была калекой. Обрубком.

И при этом несколько мгновений назад я управляла гравитацией?

— Наверное, это последствия лекарской магии. Или я на несколько мгновений потеряла сознание, а ты сама не поняла, как удержала меня, — сказала я. — Мы обе устали. У тебя галлюцинации от недосыпа.

— Да, но простыня сама под вас легла! — спорила Мелли.

— Ты просто, наверное, не заметила, как подтянула ее, когда я упала.

— Я бы не успела! Вы висели! Клянусь! — сглотнула Мелли, глядя на меня как на чудо.

— Мелли, — с мольбой произнесла я. Я не хотела верить в чудеса. Точнее, хотела, но ужасно боялась в них поверить.

Горничная замолчала, тяжело дыша.

Я посмотрела на дверь. Тонкое дерево, за которым была мать.

Если она узнает, что со мной происходит что-то необъяснимое… Что я стала не просто обузой, а чем-то большим. Она либо объявит это чудесным выздоровлением и потащит меня показывать королю, либо найдёт способ превратить в очередную семейную выгоду.

Мне не хотелось проверять, какой вариант она выберет.

— Пока никому не говори, — тихо произнесла я, понимая, что, скорее всего, никакого чуда не было.

— Но доктору, наверное, нужно… Лекарю! Он говорил про магические каналы! Может, он посчитает это важным?

— Сначала я должна сама понять, что это было. К тому же, у нас нет никаких доказательств. Если… — я застыла на половине мысли, а потом добавила. — Если это и вправду было…

Я тоже об этом подумала. Старик сказал, что каналы повреждены. Что они угасают. Но что, если они не угасли? Что, если травма, этот чудовищный перелом, заставил их срастись неправильно?

— Тем более не говори маме.

Мелли медленно кивнула. Она вытерла ладонью лицо, оставляя на щеке мокрый след.

— Не скажу.

Она наклонилась и начала осторожно подворачивать края под матрас.

Руки у неё по-прежнему дрожали. Теперь уже не от усталости.

А внутри меня, там, под рёбрами, где минуту назад натянулась невидимая нить, осталось странное, холодное покалывание. Словно я проглотила кусочек льда, и он медленно таял, отравляя кровь новой, пугающей силой.

Мелли продолжила работу. Она старалась не смотреть на мои ноги, скрытые под одеялом. Её взгляд скользил по моему лицу, по подушке, по потолку, но никогда не опускался ниже талии.

Там, под тканью, лежала моя новая реальность, которую никто не хотел признавать.

Я старалась не замечать, как у неё дрожат руки. Дрожь передавалась воде в тазу, создавая мелкую рябь на поверхности.

Мелли осторожно вытерла пыль с моего лица.

Ткань была шершавой, прохладной. Она распустила мои волосы, вытащила погнутые шпильки. Одна из них намертво запуталась в пряди, образовав тугой узел. Девушка замерла, её дыхание участилось. Она едва не расплакалась от собственного бессилия, от страха сделать больно или неправильно.

— Режь, — сказала я.

— Что? — Мелли подняла на меня испуганные глаза.

— Прядь. Всё равно теперь не до причёски.

— Нет! Я распутаю, — запротестовала она, и в её голосе звучала отчаянная необходимость доказать, что она ещё может что-то исправить, что хаос можно упорядочить.

Она возилась почти пять минут. Её пальцы были холодными и неловкими. Наконец, шпилька освободилась.

— Вот, — с облегчением выдохнула она, и этот выдох был похож на стон. — Я же говорила, что распутаю!

Я улыбнулась. Улыбка вышла кривой, натянутой, болезненной. Лицо не слушалось мышц так же, как и ноги.

— Спасибо.

Мелли резко отвернулась к тазу, чтобы скрыть выступившие слезы. Её плечи вздрогнули.

— Не за что, госпожа.

Она помогла мне выпить обезболивающее. Горькая жидкость обожгла горло, оставив металлический привкус.

Мир сразу показался медленным и вязким. Потолок немного отдалился, трещина на нем расплылась, превратившись в абстрактную линию. Шум в голове стих, сменившись гулкой, давящей тишиной.

Мелли собрала грязное бельё, взяла таз и пообещала скоро вернуться. Дверь за ней тихо закрылась.

Я уже почти задремала, погружаясь в спасительное небытие, когда за дверью послышались быстрые шаги. Тяжелые, сбивчивые, полные энергии, которой не было во всем остальном доме.

Мелли ворвалась в комнату, прижимая к груди сложенную газету. Бумага шуршала, пахла свежей типографской краской.

— Госпожа Флорис!

— Что случилось? — мой язык казался ватным, слова давались с трудом.

Она захлопнула дверь, повернула ключ в замке — жест предосторожности, защиты нашего маленького мирка от внешнего вторжения — и только потом подбежала к кровати. Щеки у неё горели ярким румянцем, глаза блестели лихорадочным огнем.

— Я попросила мальчишку у булочной принести вечерний выпуск. Вы там! На первой полосе!

Мне стало дурно. Тошнота поднялась из желудка, горячая и липкая. Газета была свидетельством моего позора, моим приговором, выставленным на всеобщее обозрение.

— Убери, — прошептала я, понимая, что газетчики ничем не гнушаются.

— Нет, вы не поняли! Там хорошие новости!

Хороших новостей в этот день быть не могло. Солнце село, унеся с собой последнюю надежду на обычную жизнь. Но Мелли уже развернула газету.

Половину первой полосы занимал магический снимок. Изображение слегка мерцало, передавая динамику момента. Каменная арка. Размытые лица толпы. И синяя, переливающаяся чешуя на руке герцога.

И я.

На снимке моё лицо было почти неразличимо. Только мертвенно-белая кожа, рыжие волосы, распавшиеся веером, и вишнёвое платье, распластанное по мрамору в луже крови, которая на черно-белом отпечатке казалась черной нефтью.

Над фотографией огромными, кричащими буквами было напечатано:

МОЛОДАЯ ДЕВУШКА СПАСЛА ГЕРЦОГА ЭДЕЛЬГЕЙМА ЦЕНОЙ СОБСТВЕННОГО БУДУЩЕГО

Я отвернулась к стене. Обои здесь были грязными, в мелких пятнах, напоминающих следы от пальцев.

— Читай сама.

— Погодите! Там дальше… Вот, простите… Потеряла строчку! А! Нашла! — Мелли ткнула пальцем в колонку текста. Её ноготь был обгрызен, кожа вокруг покраснела.

— «Владелец Королевской галереи господин Этвард Лейн принёс семье пострадавшей официальные извинения. Предварительное расследование продолжается…»

Мелли перевела дыхание, и в этом паузе повисла надежда.

— «Господин Лейн заявил о готовности перечислить семье мисс Флорис Моллард компенсацию на лечение, содержание и возмещение причинённого ущерба».

Мелли посмотрела на меня сияющими глазами. В них читалась такая искренняя, наивная вера в справедливость, что мне стало больно.

— Сто пятьдесят тысяч золотых.

Я решила, что неправильно услышала. Обезболивающее искажало реальность, делало звуки приглушенными, далекими.

— Сколько?

— Сто пятьдесят тысяч!

Газета задрожала в её руках, бумага затрещала.