За всё приходилось платить. Особенно за то, что было мне действительно нужно. За надежду, которая только что начала пробиваться сквозь толщу отчаяния.

— Что ещё? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Я не хочу, чтобы впоследствии между нами возникло недопонимание относительно одного из пунктов договора.

Я посмотрела на кожаную папку в руках секретаря. Старик стоял у окна, делая вид, что изучает узор на занавесках, но его уши были направлены строго в нашу сторону.

— Мы только что подписали его. Что там можно понять неправильно? Буквы крупные, формулировки чёткие.

— Вы настояли на взаимной верности.

— Вы согласились.

— Согласился. — Он сделал шаг ближе к кровати. Тень от его фигуры накрыла меня, закрывая тусклый свет лампы. — У меня не будет любовницы. Ни тайной, ни публичной. Я не стану вступать с другой женщиной в отношения, которые могут быть расценены как нарушение данного вам слова или бросить тень на честь дома Эдельгейм.

Я молчала, пытаясь уловить подвох. Пальцы сами собой сжались в кулак под тяжёлым кремовым покрывалом.

Герцог продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Но договор не запрещает мне разговаривать с женщинами, посещать светские мероприятия и сохранять прежние знакомства. Социальные обязательства герцога требуют присутствия. Отказ от них вызовет больше вопросов, чем их выполнение.

Что-то неприятно кольнуло внутри. Холодное, острое, как заноза под ногтем. Я уже знала имя. Ещё до того, как спросила. Оно висело в воздухе, пропитанном запахом его дождя и кожи.

— Вы говорите о леди Вандер?

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без паузы. Без попытки скрыть или хотя бы смягчить удар. Это была не ложь во спасение. Это была констатация факта, которую он считал своей обязанностью озвучить.

— Вы продолжите с ней видеться?

— Если под словом «видеться» вы подразумеваете разговоры, посещение её выступлений и встречи в обществе — разумеется. Леди Вандер — одна из самых заметных фигур столицы. Игнорировать её было бы невежливо.

— Разумеется, — повторила я.

Голос прозвучал почти спокойно. Только пальцы, лежавшие поверх покрывала, побелели от напряжения. Я чувствовала, как ногти впиваются в ладони, но боль казалась далёкой, не имеющей значения.

— Зачем вы говорите мне об этом сейчас? — спросила я. — Мы могли обсудить это позже. Или никогда.

— Потому что не желаю через несколько дней выслушивать обвинения в нарушении договора только из-за того, что поприветствовал леди Вандер на приёме. Я предпочитаю ясность.

— Я не собиралась следить, кого вы приветствуете.

— Хорошо.

— Но вы ведь не просто приветствуете её.

Он чуть нахмурился, и в складке между бровями залегла глубокая тень.

— Мы знакомы несколько лет.

— Газеты пишут, что вы ухаживали за ней, — произнесла я, вспоминая ее блестящий полет над сценой.

— Газеты пишут много лишнего, чтобы продать тираж.

— Вы дарили ей цветы, — мой голос стал совсем глухим.

— Дарил.

— Посещали её представления.

— Посещал.

— И собираетесь продолжать, — произнесла я так тихо, чтобы скрыть боль.

— Да.

Каждое его «да» было коротким и твёрдым. Как удар молотка по гвоздю. Не оправдание. Не признание в любви. Просто факт, который он не считал нужным от меня скрывать, потому что не видел в этом ничего предосудительного. Для него это было частью жизни. Частью статуса.

— А после нашего неизбежного развода? — спросила я.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий.

Секретарь возле окна едва заметно поднял голову, заинтересованно покосившись на нас. Мама, стоявшая у двери, тоже перестала шуршать юбкой, затаив дыхание.

Но герцог смотрел только на меня. Его бирюзовые глаза стали холоднее, прозрачнее. В них появилось то выражение, с которым взрослый человек решает, стоит ли объяснять ребёнку слишком сложную вещь, или лучше просто дать готовый ответ.

— Что после развода?

— Вы собираетесь жениться на ней? — эти слова дались мне тяжело.

Он не ответил сразу. Помолчал, оценивая вопрос.

— Я рассматриваю такую возможность.

Почему-то именно спокойствие, с которым он это произнёс, причинило самую сильную боль. Не «возможно». Не «я не знаю, время покажет». Не «это зависит от обстоятельств».

Он уже рассматривал. Примерял. Отводил Глории место в своей жизни после того, как избавится от неудобной обузы в моём лице. Он уже строил планы, в которых меня не было.

— Потому что любите её? — спросила я. Мне хотелось услышать «да». Хотелось, чтобы у этой боли было хоть какое-то оправдание. Любовь — это стихия. Любовь — это слабость. Люди любят вопреки логике, вопреки выгоде.

— Нет.

Я ожидала, что от этого станет легче. Что я смогу сказать себе: «Он не любит её, значит, у меня есть шанс».

Не стало. Наоборот. Внутри образовалась пустота, звенящая и гулкая.

Любовь могла пройти. Любовь иногда оказывалась ошибкой, наваждением. Люди разочаровывались, охладевали, начинали ненавидеть тех, без кого недавно не представляли жизни.

Но его интерес к Глории не был слабостью. Он был расчётом. Холодным, прагматичным выбором лучшего варианта.

— Тогда почему? — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.

Герцог бросил короткий взгляд на секретаря, словно решая, стоит ли говорить об этом при посторонних. Старик немедленно опустил глаза в бумаги, демонстрируя абсолютную глухоту.

— Вы действительно ничего не знаете о её даре? — спросил герцог.

— Я знаю, что она умеет летать над сценой. Что она парит, как птица.

— Она владеет самолевитацией, — поправил он. — Это одна из редчайших разновидностей пространственной магии. Высший пилотаж, если можно так выразиться.

Под рёбрами будто снова дрогнула та самая холодная нить.

Я вспомнила ладонь Мелли, показывающую расстояние между моей спиной и матрасом. Вспомнила простыню, расправившуюся сама собой.

Нет. Это было совсем другое. Глория поднималась над сценой по собственной воле, кружилась, управляла каждым движением. Я однажды оторвалась от кровати на несколько мгновений — от страха, боли или лекарской магии.

Сравнивать нас было нелепо.

— Я читала газету. Там писали о таланте.

— Газеты не объясняют масштаба дара и особенностей его наследования.

В его голосе впервые появилось нечто похожее на интерес. Не тепло. Не нежность. Но то сдержанное, хищное восхищение, которое я уже слышала, когда мужчины говорили о чистокровных скакунах, древних клинках или фамильных артефактах. Восхищение вещью, обладающей огромной ценностью.

— За последние два столетия в королевстве было замечено всего несколько подобных случаев, — продолжал герцог, и его голос стал тише, интимнее, хотя мы говорили о сухих фактах. — Большинство телекинетиков способны сдвинуть предмет, удержать оружие или поднять небольшой груз. Воздействовать на собственное тело, преодолевать гравитацию, сохраняя контроль и сознание, — значительно сложнее. Человек одновременно становится источником магии и её целью. Это требует колоссальной силы воли и мощного магического ядра.

— Какая редкость, — произнесла мама, забыв, что ещё минуту назад собиралась кричать о Мелли и своём унижении. Её голос звучал завистливо. — Никогда не думала…

Герцог не удостоил её взглядом. Он говорил со мной.

— В двух известных родах этот дар передался детям, — добавил он. — В сочетании с драконьей кровью подобный союз мог бы дать исключительно сильную линию. Потомство, обладающее физической неуязвимостью дракона и способностью управлять пространством.

Детям.

Конечно.

Всё сводилось к этому. К крови. К наследству.

Он не просто любовался Глорией, парящей над сценой. Он не просто наслаждался её красотой. Он представлял её в своём доме. В своей постели. Матерью детей, которые унаследуют его силу и её невероятный дар. Он видел в ней инструмент для улучшения своей породы.