— Значит, дело в потомстве, — сказала я. Голос звучал плоско, без эмоций.

— Не только.

Это «не только» оказалось ещё одним ножом, воткнутым в уже открытую рану.

— Она красива, талантлива и умеет держаться в обществе, — спокойно продолжал герцог, перечисляя её достоинства, как пункты в резюме. — Её происхождение безупречно, несмотря на сцену. Да, некоторые консерваторы считают танец неподходящим занятием для женщины её положения, но дар такого уровня меняет отношение ко многим условностям. Талант прощает многое.

— То есть общество не станет возражать против вашего брака.

— Не станет. Напротив, это будет воспринято как триумф. Сейчас многие охотятся за этим даром. Поэтому недостатка в женихах у нее нет.

Он произнёс это без хвастовства. Просто как констатацию рыночной ситуации. Но я всё равно поняла.

Глория Вандер могла выбирать. За ней охотились мужчины из древних фамилий, влиятельные семьи, богатые купцы, жаждущие редкой магии. И среди всех этих претендентов благоволила она ему. Редчайший дар сам выбрал герцога Эдельгейма.

Наверное, это должно было льстить его гордости ничуть не меньше, чем восхищение её красотой. Он был лучшим выбором для неё, так же, как она была лучшим выбором для него.

— Но она предпочитает вас, — сказала я.

— Пока — да.

Он говорил о её предпочтении так, словно обсуждал выгодное предложение, срок действия которого мог истечь в любой момент. Так, словно её чувства были переменным коэффициентом, который нужно постоянно поддерживать.

— И вы боитесь, что за год она передумает? Что найдётся кто-то более подходящий?

— Я ничего не боюсь, мисс Моллард. Страх — эмоция для тех, кто не контролирует ситуацию.

— Конечно. Вы просто не желаете отказываться от возможности. От запасного варианта.

— Именно. После развода жизнь продолжится. И у вас, и у меня. Я не буду иметь ничего против, если вы выйдете замуж по своему усмотрению. Поэтому я бы не хотел, чтобы вы что-то имели против моей женитьбы.

Мне показалось, что воздух в комнате стал слишком холодным. Хотя окно давно закрыли, и печь в соседней комнате топилась. Холод шёл изнутри, от осознания своего места в этой схеме.

— Тогда зачем вы подписали пункт о верности? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Если вы планируете вернуться к ней, зачем связывать себя обязательствами передо мной?

В его лице мелькнуло раздражение. Тонкая черта, пробежавшая по губам.

— Потому что дал слово. Мы уже это обсуждали. Моё слово имеет вес. Если я обещаю верность на год, я буду верен на год или до выздоровления. Это вопрос принципа, а не чувств.

— Но будете продолжать держать её рядом. Будете кормить её надеждами.

— Я не собираюсь запирать леди Вандер в башне и не имею права требовать, чтобы она перестала появляться в обществе. Как и вы не имеете права запрещать мне с ней разговаривать. Это часть моей жизни. Часть моего статуса.

— Я ничего вам не запрещаю, — прошептала я, понимая, что от старых привычек и планов герцог не станет отказываться ради калеки.

— Тогда мы поняли друг друга.

— Не совсем.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая конца фразы.

Я знала, что нужно остановиться. Нужно замолчать. Он не был моим настоящим женихом. Наш брак существовал на бумаге и должен был закончиться через год.

У меня не было права чувствовать боль. Не было права на ревность.

Но она всё равно была. Жгучая, унизительная, сдавливающая горло. Я даже не знаю, к чему ревновала. К легкости, с которой Глория парит над сценой, словно сказочная фея, когда я прикована к кровати. Или к тому, что она несомненно нравится герцогу.

— Вы считаете её лучшим выбором? — спросила я.

Герцог посмотрел на меня внимательно. Возможно, понял, что вопрос уже не касается договора. Возможно, именно поэтому ответил особенно прямо, без попыток смягчить удар дипломатией.

— Для продолжения рода и укрепления магической линии — несомненно.

Секретарь едва слышно кашлянул, подавив звук в рукаве.

Мама отвела глаза, но я увидела, как дрогнули уголки её губ. Ей было приятно. Приятно знать, что даже после брака, даже после года ухода и лечения, герцог не собирался по-настоящему выбирать меня. Что я остаюсь временной мерой, заплаткой на дыре в его репутации. А это означало, что я останусь одна. С деньгами. Брошенная и забытая всеми. И тогда у нее появляется шанс.

Я почувствовала, как что-то сжалось под рёбрами. Там, где ещё недавно жила нелепая, хрупкая благодарность за врача. Теперь от неё не осталось даже пепла.

— Понятно, — прошептала я.

— Вы сами потребовали честности, мисс Моллард. Вы сказали, что хотите знать все условия.

— Да.

— Я не стану лгать только потому, что правда вам неприятна. Ложь создаёт иллюзии, а иллюзии разрушаются болезненнее, чем реальность.

— Благодарю. Правда действительно оказалась чрезвычайно полезной. Она помогла мне окончательно понять своё место.

Он нахмурился. В его глазах мелькнуло нечто похожее на сомнение, но он быстро подавил его.

— Я не хотел вас оскорбить.

— Разумеется. Вы всего лишь объяснили, что женщина, на которой вы вынуждены жениться по приказу короля, значительно хуже той, которую вы собираетесь выбрать по собственной воле после развода.

— Я этого не говорил.

— Нет. Вы сказали гораздо изящнее. Вы назвали её «идеальной для продолжения рода».

— Вы — женщина, перед которой у меня долг, — произнёс он тихо.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Не желание. Не интерес. Даже не выбор.

Долг.

Меня он забирал из жалости и чувства ответственности. Собирался лечить, содержать, терпеть рядом целый год, выполнять супружеский долг перед обществом, но не передо мной.

Глорию он хотел. Не любил — но хотел как женщину, как редкий дар, как будущую мать своих детей, как партнёра по силе.

Между «жалеть» и «желать» оказалась пропасть. И я лежала на самом её дне, придавленная весом собственного позвоночника и его холодного признания.

— Я больше не стану задавать вопросов о леди Вандер, — произнесла я, открывая глаза и глядя в потолок. Трещина там казалась теперь единственной линией, соединяющей меня с реальностью.

— Вероятно, так будет лучше. Для обоих.

Его ответ окончательно закрыл то, чего между нами никогда и не было. Дверь захлопнулась, оставив нас в вакууме формальных отношений.

Герцог повернулся к слугам, стоявшим в коридоре, и хлопнул в ладоши. Звук был резким, командным.

— Внесите носилки.

Они шагнули в комнату, устанавливая жёсткую раму рядом с кроватью. Носилки были не похожи на те, на которых меня привезли из галереи. Широкая рама, натянутая плотная, непромокаемая ткань, мягкие валики по бокам и широкие ремни, которые должны были удерживать тело абсолютно неподвижным во время дороги.

Один из слуг, крепкий мужчина со шрамом на подбородке, склонился ко мне.

— Миледи, мы сейчас переложим вас. Постараемся не причинить боли.

— Она ещё не миледи, — машинально, с ядовитой усмешкой заметила мама.

Герцог медленно повернул голову. Мама тут же замолчала, вжимая голову в плечи.

Слуги подложили под меня широкое полотно. Секретарь отошёл к окну, продолжая что-то писать в своей папке. Герцог остался возле кровати и следил за каждым движением. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным.

— На счёт три, — сказал старший слуга. — Раз. Два. Три.

Меня подняли.

Боль вспыхнула в позвоночнике так ярко, что мир на мгновение побелел, превратившись в слепящее марево. Я зажмурилась и не смогла сдержать тихий, сдавленный стон. Пальцы впились в ладони.

— Стойте, — резко приказал герцог.

Слуги замерли, удерживая меня над кроватью.

— Что вы делаете? — его голос был ледяным.

— Перекладываем, ваша светлость.

— Я вижу. Почему её плечо ниже? Вы перекашиваете раму.