Управляющий понизил тон, пытаясь смягчить удар:

— Миледи, в доме находится больная…

— Я знаю, кто находится в этом доме! Об этом знает уже вся столица! Мне плевать на эту калеку! Где герцог! Я требую объяснений!

Мне вдруг стало до ужаса неприятно. Женщина, которой я восхищалась, которой завидовала, называет меня «калекой» с той самой брезгливостью, с которой вытирают туфли о траву после навоза.

Герцог направился к двери. На пороге он остановился и посмотрел на меня. В полумраке его лицо казалось неживым, но я видела, как тяжело он дышит, как сжимаются и разжимаются его пальцы.

— Я вернусь.

— Необязательно, — бросила я, чувствуя, как слово «калека» неприятно вращается внутри меня. Тон, которым Глория произнесла это слово, вызвал у меня желание отвернуться.

Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, чтобы он не решил, будто мне важно, что произойдёт в коридоре. Чтобы сохранить хоть каплю гордости.

Но мне было важно. Слишком важно.

Эдельгейм вышел и прикрыл дверь. Не до конца. Между тяжёлым дубовым полотном и косяком осталась узкая, вершка в два, полоска света.

Я слышала всё.

Глория заговорила раньше, чем он успел её поприветствовать. От неё в комнату потянуло тяжёлым, удушающим шлейфом амбры и ночных орхидей. Духи, которые стоили больше, чем весь наш дом Моллардов.

— Это что такое?

Ткань её платья зашелестела.

— Глория, успокойтесь.

— Не смейте говорить мне, чтобы я успокоилась! Я хочу знать, что это за новости! — ее голос звенел от ярости.

— Вы приехали в мой дом без предупреждения и кричите в коридоре возле комнаты больного человека, — в голосе герцога прорезалась строгость хозяина.

— Больного человека? — переспросила Глория с коротким, недоверчивым смешком. — Вот как вы теперь её называете?

— А как мне следует её называть?

— Женщиной, которую вы привезли в свой дом, поселили в приготовленных для неё покоях и окружили слугами! Женщиной, ради которой вызвали Вейрена! Женщиной, на которой, если верить этой газете, собираетесь жениться!

Бумага снова хлопнула о ладонь.

— Откуда они вообще это узнали? — продолжила Глория, и в её голосе прорезались нотки настоящей, неприкрытой ярости, смешанной с ревностью. — Почему я узнаю о ваших намерениях из вечернего выпуска? Почему не от вас лично?

— Потому что я не обязан отчитываться перед газетами, — спокойно произнес герцог.

— Перед газетами — нет. Передо мной — да!

— Я давал вам основания считать наш союз возможным, — спокойно ответил герцог. — Но не давал обещания.

— Не давали обещания? — переспросила Глория тише. — Вы действительно собираетесь спрятаться за этими словами после всего, что между нами было?

Я почувствовала, как внутри что-то заныло. Все высшее общество, все газеты, все были уверены, что она его любовница.

— Я ни за чем не прячусь. Я лишь напоминаю разницу между намерением и обязательством, — сухо произнес герцог. Я чувствовала, что его злил этот визит. Но это была не злость мужчины, а злость хозяина, чей покой и порядок был бесцеремонно нарушен.

— Вы приезжали ко мне после каждого выступления, — начала перечислять Глория. — Вы…

— Не после каждого, — перебил ее герцог. — Вы преувеличиваете.

— Почти после каждого! Вы присылали цветы. Приглашали меня на приёмы. Знакомили со своими друзьями. Вы обсуждали со мной возможный союз!

— Возможный, — уточнил герцог.

— Вы говорили о детях!

Её голос сорвался, превратившись в дрожащую, уязвлённую струну.

Мелли тихо вошла через дверь соседней комнаты. В руках она держала чашку с тёплым молоком. Услышав крики в коридоре, она застыла и испуганно посмотрела на меня.

Я приложила палец к губам.

Горничная бесшумно поставила чашку на столик и подошла ближе, сжимая край своего передника.

За дверью герцог ответил. Его голос был ровным, лишённым эмоций, но я чувствовала, как он контролирует каждое своё слово, чтобы не перейти черту:

— Мы обсуждали наследование магических способностей. Не более, — произнес герцог.

— Не произносите это так, будто мы говорили о селекции лошадей! — раздраженно воскликнула Глория.

— А разве вы воспринимали тот разговор иначе? — спросил он.

Глория шумно, прерывисто вдохнула.

— Вы… вы… просто невыносимы! — выкрикнула она так, что Мелли побледнела.

— Мне сегодня уже сообщали об этом, — в голосе герцога слышалась насмешка.

Мелли посмотрела на меня, в её глазах читалась немая мольба: что мне делать? Я лишь отвернулась к стене.

— Значит, всё правда? — спросила Глория. — Вы действительно собираетесь жениться на ней?

Герцог ответил не сразу.

Этой короткой паузы хватило, чтобы внутри меня всё сжалось в тугой, холодный узел. Хотя я знала ответ. Мы обсудили договор. Назначили срок. Он уже говорил о церемонии с Вейреном.

И всё же услышать, как он сообщает об этом другой женщине, оказалось тяжелее, чем я ожидала.

— Да, — произнёс он.

Одно слово. Твёрдое. Окончательное.

Мелли осторожно коснулась моей руки. Её пальцы были горячими. Я не ответила.

— Вы сошли с ума, — прошептала Глория. — Связать жизнь с этой калекой! Это уму непостижимо! Герцог и калека! Этот союз невозможен! Вы… вы точно сошли с ума!

— Возможно.

— Не возможно. Вы действительно сошли с ума! Вы привезли её сюда сегодня, а уже говорите о свадьбе? — слышался полный ярости голос Глории.

— Решение принято не сегодня, — спокойно ответил герцог.

— Тогда когда вы собирались сообщить мне? — яд в ее голосе разливался по каждому слову.

— Когда появилось бы что сообщать окончательно.

— Газеты уже сообщают окончательно! Они уже вовсю трубят о свадьбе! Вот! Прочитайте! — кричала Глория, а я услышала шуршание газеты.

— Газеты часто торопят события и додумывают лишнее.

— Но в этот раз они правы! Его величество уже дал комментарий по поводу брака! — заметила Глория.

— В этот раз — да. Большая часть написанного — правда. Всё, кроме внезапных чувств, которыми я, по мнению газетчиков, воспылал к спасительнице.

Глория нервно рассмеялась. Звук был неприятным, звонким.

— И что дальше? Толку с того, что вы ее не любите. Вы никого не любите! И это уже не секрет. Я должна поздравить вас? Прислать ей свадебный подарок? Может быть, толкать то самое кресло на колесиках, в котором она будет присутствовать на церемонии? Или эта калека не сможет даже сидеть? Ее понесут, как в гробу?

Мелли сжала мою руку сильнее, её ногти впивались в мою кожу, но я не отдёрнула руку.

Герцог заговорил очень тихо. В этом тоне было столько скрытой, хищной угрозы, что у меня по спине побежали мурашки:

— Следите за словами.

— Почему? Я сказала неправду? — задыхалась Глория.

— Вы оскорбляете женщину, находящуюся под моей крышей. Под моим покровительством. Кем бы она ни была, и что бы я к ней ни чувствовал, это не позволительно.

— Я пытаюсь понять, что происходит! Ещё несколько дней назад вы говорили мне, что брак должен укреплять род. Что вашей женой станет женщина с сильным даром, способная дать вам наследников. А теперь собираетесь жениться на…

Она остановилась. Наверное, всё-таки увидела его лицо в полумраке коридора. Увидела ту самую древнюю, драконью злость, от которой у меня когда-то перехватило дыхание под падающей аркой.

— Договорите. Я жду, когда вы еще раз скажете это слово «калека», и мы с вами разругаемся, — предложил Эдельгейм.

— Я не это имела в виду, — тут же пошла на попятную Глория.

— Именно это.

— Хорошо. На женщине, которая не может ходить. Довольны? — с вызовом произнесла Глория.

Я закрыла глаза. Слова не были новыми. Мама говорила хуже, больнее, подлее. Но от Глории они прозвучали иначе. Она не считала меня обузой, которую нужно содержать из жалости. Она считала меня ошибкой, занявшей приготовленное для неё место. Конкуренткой, которая не стоит даже её внимания.