— Не больно? — спросил он, глядя на меня.

Я прислушалась к собственному телу. Позвоночник ныл, но острой, белой боли не было.

— Не больше, чем обычно.

— Сомнительное утешение, — пробормотал он.

Он проверил последний ремень, потянув его на себя.

К крыльцу выбежала Мелли. На плече у неё висела старая сумка, в руках она держала мой небольшой чемодан и свёрток с одеждой. За ней шли слуги герцога, неся ещё два больших сундука.

Мама увидела их и закричала, забыв о приличиях:

— Это мои сундуки! Куда вы их тащите? Там мои семейные реликвии!

— Там вещи госпожи Флорис, — ответила Мелли, не оборачиваясь.

— Половина платьев куплена на мои деньги!

— Половина уже не застёгивается, — сказала я из кареты, мой голос звучал глухо в замкнутом пространстве. — Можешь оставить себе. Оставьте. Там всё равно нет ничего, без чего я не проживу.

Слуги герцога пожали плечами и оставили их на крыльце.

Мелли забралась внутрь и села рядом с носилками, прижимая к себе мой чемодан, словно это было сокровище.

Герцог поднялся в карету следом и сел напротив носилок. Секретарь остался снаружи, распорядившись подать вторую карету.

Герцог закрыл одну створку двери. Вспышки камер продолжали освещать наши лица. Он задернул штору так плотно, что в карете тут же стало темно. Магический свет вспыхнул на потолке, заливая всё приятным уютным теплом.

Только сейчас до меня дошло, что не было «показательного спасения». Никаких «подержать ее за руку», чтобы газетчики успели сделать десяток снимков. И даже сейчас, когда они окружили карету в надежде поймать хоть какой-то удачный кадр, герцог не дал ни единого шанса.

— Магистр ждёт нас? — спросила я, глядя на его профиль.

— Да.

— И сегодня начнёт лечение? — в моем голосе было столько надежды, что я боялась расплакаться.

— Если сочтёт, что вы способны его перенести, — он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. — Не пытайтесь геройствовать, мисс Моллард. Если скажете, что не можете терпеть, он остановится.

— Я скажу, — тихо ответила я.

Он кивнул, удовлетворённый.

Герцог отдал приказ кучеру.

Карета плавно тронулась, колёса застучали по булыжникам.

Несколько дней назад меня внесли в этот дом через кухню, чтобы никто не увидел моего позора, чтобы скрыть сломанную дочь от глаз общества.

Теперь герцог Эдельгейм собственными руками вынес меня через парадную дверь.

Я уезжала не к мужу. Я уезжала к врачу. Я уезжала в клетку, выстроенную по моему собственному чертежу.

Но почему-то именно его лицо, его холодные бирюзовые глаза оставались перед глазами, когда я прикрыла глаза, стараясь не думать о будущем. Мне страшно было думать о том, что скажет доктор. Больше всего на свете я боялась услышать роковые слова: «Слишком поздно!».

Карета остановилась так плавно, что я поняла это не по толчку, а по внезапно наступившей тишине.

Колёса больше не грохотали по мостовой. Не звенели крепления носилок. Осталось только тяжёлое, хриплое дыхание лошадей снаружи и тихое поскрипывание кожи под моими пальцами, которыми я инстинктивно вцепилась в край матраса.

Я открыла глаза. Надо мной был всё тот же тёмный потолок кареты, украшенный серебряной вышивкой. В углу покачивалась маленькая магическая лампа, хотя мы уже никуда не ехали.

Приехали.

Это слово должно было принести облегчение.

Вместо него внутри всё сжалось, превратившись в тугой, холодный узел. Здесь меня ждал магистр Вейрен. Здесь я наконец должна была услышать правду.

Не ту, которую мама выбирала для меня, фильтруя через призму собственной выгоды. Не ту, которую печатали в газетах, продавая сенсации.

Настоящую.

И я вдруг поняла, что боюсь её гораздо сильнее, чем все последние дни боялась боли.

Герцог первым поднялся со своего места.

За всю дорогу он почти не двигался. Сидел напротив, упираясь плечом в обитую кожей стену, и смотрел в окно. Иногда его тяжёлый, немигающий взгляд скользил к ремням, которыми носилки были закреплены внутри кареты, словно он проверял, не ослаб ли какой-нибудь из них. На меня он не смотрел. После разговора о Глории Вандер я была ему за это почти благодарна.

Он наклонился, распахнул дверцу и вышел. В карету ворвался холодный воздух. Вместе с ним — запах мокрого камня и хвои.

Снаружи тут же послышались голоса.

— Осторожно. Сначала снимите крепление со стороны изголовья.

— Ваша светлость, ступени могут…

— Я вижу ступени. Поднять. Не наклонить.

Мелли, сидевшая рядом с моей головой, сжала мои пальцы. Её ладони были горячими и влажными.

— Мы приехали, госпожа.

— Я заметила.

Голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала. Мелли выглянула в открытую дверцу и тут же отдёрнула голову, словно от яркого света.

— Боги…

— Что там?

— Дом, — прошептала она.

— Большой?

Она посмотрела на меня так, словно я спросила, мокрая ли вода.

— Это не дом. Это… крепость. Наверное.

Снаружи застучали каблуки. Металлические зажимы, удерживавшие носилки, один за другим издали тихие, глухие щелчки. В животе похолодело. Я знала, что меня не уронят. Герцог не позволил бы. Но тело не слушало доводов разума. Оно помнило только падение и хруст.

Я вцепилась в края носилок, когда их медленно потянули к дверце. Первым появилось небо. Серое, тяжёлое, затянутое низкими облаками. Потом верхушки каменных колонн. Тёмная крыша. Золотой дракон над фронтоном, расправивший крылья так широко, словно собирался накрыть ими весь двор.

Носилки плавно вынесли из кареты. Я приготовилась увидеть толпу слуг, вытягивающих шеи, чтобы рассмотреть будущую хозяйку, которая не может даже поднять голову. Но парадное крыльцо было почти пустым. У распахнутых дверей стояли только высокий седой мужчина в чёрном костюме, женщина в строгом сером платье и четверо слуг. Ни одной любопытной горничной. Ни одного шёпота.

Седой мужчина поклонился, не опуская глаз до уровня моих ног.

— Всё готово, ваша светлость. Магистр ждёт. Проверяет доставленные кристаллы.

У меня перехватило дыхание. Он уже здесь.

Герцог шёл рядом с носилками. Его шаги были бесшумными, но я чувствовала вибрацию его присутствия, словно он был центром тяготения этого двора.

— Несите. Медленно.

Мы двинулись внутрь. Над головой сменялись потолки.

Сначала высокий каменный свод парадного холла, потом белая лепнина, тёмные балки. Где-то далеко потрескивал камин.

Пахло воском, древесным дымом и горькими травами. Дом был роскошным. Наверное. Я видела только его верхнюю половину. Потолки, карнизы, лица людей, которые склонялись надо мной на несколько мгновений и тут же исчезали.

Но здесь, в отличие от дома матери, никто не метался. Двери были заранее распахнуты.

— Господин, мы убрали все ковры по пути следования миледи, чтобы никто не споткнулся!

Я не знала, кто это сказал, но была благодарна.

Кто-то подумал обо всём этом до моего приезда. Эта мысль оказалась настолько непривычной, что у меня защипало глаза.

Меня внесли в широкую комнату на первом этаже. Первым я увидела потолок — светлый, расписанный тонкими ветвями. Потом носилки развернули, и перед глазами оказалось большое окно почти до самого пола. За стеклом темнел сад, а вдоль дорожки горели маленькие магические фонари, отбрасывая мягкий голубой свет.

Меня перенесли на кровать. Матрас почти не прогнулся под телом, но и не был жёстким. Он словно подстроился под спину, обтекая её, удерживая со всех сторон. Под шеей оказалась невысокая, плотная подушка. Под руками — мягкие валики. Я замерла, ожидая привычной, тупой боли в позвоночнике. Она не пришла.

— Удобно? — спросила женщина в сером платье. Ей было около пятидесяти, лицо строгое, но без тени брезгливости.