— Нет.

— А так?

Он чуть изменил положение руки, проверяя точку опоры.

— Тоже нет.

— Если почувствуете боль, скажите сразу. Не терпите.

— Скажу, — прошептала я.

— Не терпите, Флорис.

Я посмотрела на него.

— Вы всем своим приказам противоречите следующим?

— Только тем, которые плохо сформулированы или не учитывают реальность, — ответил герцог серьёзно.

Я осторожно обхватила его за шею. Кожа была горячей. Волосы Руаля коснулись моей руки, щекоча запястье. Я почувствовала, как он вдохнул и на мгновение замер, напрягая мышцы.

— Готовы? — спросил Вейрен.

— Нет, — честно ответила я. Сердце колотилось где-то в горле.

Магистр открыл рот, чтобы возразить.

— Но делайте, — закончила я за него.

Руаль поднял меня.

На этот раз не было резкого рывка. Не было ощущения падения.

Матрас медленно ушёл из-под тела. Давление переместилось на его руки и грудь. Я судорожно вцепилась пальцами в ворот его рубашки, ожидая знакомого огненного удара в позвоночник, который обычно сопровождал любое движение.

Боль пришла.

Но слабая. Тянущая. Терпимая. Как напоминание, а не как наказание.

— Спина ровно, — говорил Вейрен, идя рядом и контролируя процесс. — Не поворачивайте её корпус. Развернитесь сами. Медленно. Смотрите на кресло.

Руаль сделал шаг. Потом второй.

Расстояние до кресла действительно оказалось ничтожным. Но за эти несколько секунд я успела услышать собственное сердце, почувствовать тепло его тела, ритмичное биение которого отдавалось мне в грудь, и понять, что он держит меня так осторожно, словно моя хрупкость была не раздражающим недостатком, а фактом, который он обязан учитывать. Как учитывают хрупкость древней вазы или крыльев бабочки.

— Опускайте, — велел Вейрен. — Сначала бедра. Теперь спину. Не отпускайте сразу. Поддерживайте вес, пока Мелли не поправит подушки.

Кресло обняло меня мягким бархатом. Прохладным и гладким.

Руаль продолжал поддерживать плечи, пока Мелли подкладывала подушки и поправляла мою сорочку, убирая складки. Затем Вейрен закрепил широкий ремень под грудью, не позволяющий сползти вперёд при возможном головокружении.

— Теперь можете отпустить, — сказал он.

Руаль убрал руки. На мгновенье он склонился ко мне, словно поправляя подушку. Его рука погладила подушку, а я понимала, что подушка не требовала этого.

Я сидела в кресле.

Не на кровати, окружённая стеной из подушек, ограничивающей мир размерами матраса.

В кресле.

Колёса подо мной казались чем-то невероятным. Они означали движение. Не настоящее, не то, которое давали ноги, но всё же движение. Просто возможность менять перспективу.

Мелли опустилась передо мной на колени, проверяя, удобно ли ногам.

— Вам больно?

— Нет.

— Совсем?

— Спина тянет. Но это… нормально.

Вейрен проверил положение ремня, затянув его на одно деление.

— Это нормально. Через несколько минут может закружиться голова. Если начнёт тошнить — скажите.

Я положила ладони на подлокотники. Дерево было гладким, тёплым от солнца, пробивавшегося сквозь окно.

Руаль стоял рядом.

Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Почему-то после того, как он держал меня на руках, смотрел на меня снизу вверх, смотреть на него стало труднее. Слишком много эмоций осталось в воздухе, слишком много границ было стёрто.

— Подлокотники снимаются, — объяснял Вейрен, демонстрируя механизм. — Здесь рычаг для фиксации колёс. Пока самостоятельно управлять креслом рано. Мышцы спины ещё слабы. Через несколько дней попробуем. Не больше получаса сегодня.

— Полчаса? — переспросила я, чувствуя прилив энергии.

— Начнём с пятнадцати минут. Первая прогулка должна быть короткой.

— Я уже просидела почти полчаса на кровати! — возмутилась я.

— Кровать не движется. Кресло создаёт другую нагрузку на вестибулярный аппарат.

— Кресло тоже пока стоит.

— Вы удивительно много спорите для человека, которому недавно запрещали даже приподнимать голову без помощи, — усмехнулся Вейрен.

— Я наверстываю упущенное, — парировала я.

— Хороший признак. Спор означает наличие сил.

Лакеи убрали лишние подушки с кровати и отступили к двери, сливаясь с тенями. Мелли продолжала суетиться вокруг кресла, поправляя всё, до чего могла дотянуться, хотя всё лежало идеально.

— Мелли.

— Что?

— Если ты добавишь ещё одну подушку, я не помещусь в дверной проём. И мы застрянем.

Она отступила, смущённо улыбнувшись.

— Хорошо. Просто хотела, чтобы вам было мягче.

Я взялась за обод колеса и попробовала толкнуть. Кресло не сдвинулось. Заблокировано.

— Фиксатор, — напомнил Вейрен.

— Я знала. Просто проверяла.

— Конечно.

Руаль неожиданно произнёс:

— Оставьте нас на минуту.

Мелли посмотрела на меня, вопросительно подняв брови. Я едва заметно кивнула.

Вейрен собрал инструменты в кожаный футляр.

— Пять минут. Затем миледи нужно либо вернуть в кровать для отдыха, либо начать движение. Не оставляйте кресло без фиксатора на уклоне.

— В моей спальне нет уклона, — заметила я.

— В вашем характере достаточно, чтобы создать искусственный, — буркнул магистр, но в его глазах мелькнула улыбка.

Он вышел вслед за слугами. Мелли задержалась у двери, колеблясь, но я снова кивнула, и она тоже покинула комнату, плотно закрыв дверь.

Мы с герцогом остались вдвоём.

Тишина в комнате стала другой. Руаль стоял возле окна, спиной ко мне, глядя на сад. Я сидела посреди комнаты, впервые оказавшись не ниже него только потому, что лежала. Теперь наши взгляды могли встретиться на равных.

Он повернулся ко мне.

В руках у него по-прежнему ничего не было. Ни коробки с бриллиантами. Ни документов. Ни очередного договора, за которым можно было спрятаться от человеческих чувств.

— Я был неправ, — сказал он.

Я не ожидала. Поэтому сначала просто смотрела, не понимая, о чём речь. О кресле? О процедуре?

Руаль не отвёл глаз. Его бирюзовые глаза были серьёзными, лишёнными привычной насмешки.

— Мне не следовало обвинять вас без доказательств. В том, что ваза упала не случайно. И в том, что арка…

Он не договорил, но смысл был ясен.

Он признавал свою ошибку. Не оправдывался. Не ссылался на обстоятельства, на Глорию, на подозрения общества. Просто признал, что поступил плохо.

В груди что-то дрогнуло. Совсем не там, где отзывалась магическая нить. Глубже. Там, где хранилась обида, которую я считала неустранимой.

— Вам не следовало, — ответила я тихо.

Герцог кивнул.

Не спросил, прощаю ли я. Не потребовал принять запоздалое извинение, чтобы закрыть тему и двигаться дальше. Не пытался купить моё согласие новой услугой.

Молчание между нами не исчезло, но перестало быть острым, как лезвие. Стало мягче.

— Спасибо, — сказала я после паузы.

Теперь удивился он. Легкое движение бровей.

— За что?

— За то, что сказали сами. Не через управляющего. Не через подарок. Не через официальное письмо.

Его взгляд на мгновение скользнул к моему пустому запястью, где должен был быть браслет.

Мы оба вспомнили чёрную коробку. Холодные камни. Моё «нет».

— Оказывается, это дешевле бриллиантов, — добавила я, пытаясь разрядить обстановку шуткой.

Уголок его губ дрогнул, словно он попытался улыбнуться, но взял себя в руки.

— Не уверен. Слова имеют цену. Особенно такие. Мне дешевле бриллиантами… — заметил герцог, чуть нахмурившись.

— Два слова стоили вам почти суток раздумий, — усмехнулась я.

— Три. «Я», «был», «неправ». Здесь три слова, — спорил герцог.

— Тогда вы правы. Браслет действительно оказался выгоднее. И проще.

Он всё-таки усмехнулся. Очень коротко. Но я увидела. И сердце почему-то ударилось о рёбра сильнее, чем от страха перед пересадкой.

Руаль подошёл к креслу.