Теперь мне предлагали год жизни.

Не счастливой. Не свободной. Но жизни. С врачами. С надеждой. С призрачной, мучительной возможностью однажды почувствовать под ногами пол.

Я посмотрела на осколки стакана на полу. На воду, медленно стекающую по стене, оставляющую тёмную дорожку на обоях. На Мелли, которая сложила ладони у груди и беззвучно, одними губами, повторяла: «Соглашайтесь».

— После свадьбы вы сразу начинаете лечение? — спросила я.

— Лечение начнётся до свадьбы. Сегодня.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что врач дал вам десять дней, а общество может подождать.

Я не нашлась с ответом. Впервые за весь разговор язык отказался служить мне. Потому что в этих словах не было ни жестокости, ни мягкости. Только голая, бескомпромиссная логика человека, который умел расставлять приоритеты, и моя жизнь в этом списке почему-то вдруг встала выше чужого мнения.

Герцог подошел к креслу, взял перчатки и медленно натянул одну на правую руку. Потом вторую. Каждое движение было точным, выверенным.

— Итак, мисс Флорис Моллард. — Он выпрямился, и в его голосе зазвучала та официальная сталь, которая, наверное, заставляла подчиняться целые поместья. — Один год брака. Публичная свадьба. Лечение за мой счёт. Отдельные комнаты. Никаких супружеских обязанностей. Никаких публичных скандалов. Никаких отношений на стороне. Полная взаимная верность до официального расторжения брака. После завершения лечения или через год — развод.

Он стоял у моей кровати, высокий, тёмный, и от него пахло чем-то холодным и чистым — дождём, кожей, металлом. Запахом человека, который пришёл с улицы и не задержится в этой душной, пропитанной болезнью комнате ни секундой дольше, чем необходимо.

— Вас устраивает такой вариант?

Я смотрела на свои неподвижные ноги под одеялом. На то место, где они должны были чувствовать вес тела, но не чувствовали ничего.

Гордость требовала сказать «нет» снова. Гордость говорила, что лучше умереть в этой комнате, чем стать чужой покупкой, красивой историей для газет, женой-обузой в золотой клетке.

Надежда умоляла не быть дурой во второй раз. Надежда шептала, что гордость — это роскошь, которую могут позволить себе люди с работающими ногами.

Мелли стояла у стены, боясь пошевелиться, боясь дышать.

За дверью, я знала, подслушивала мама. С прижатым к дереву ухом и сжатыми кулаками, готовая ворваться и начать кричать, если я снова откажусь.

Я сделала медленный вдох. Воздух пах лекарством, пылью и чужими духами.

— Да.

Герцог кивнул и покинул комнату. Я слышала, как удаляются его шаги по коридору. А потом слышала, как от крыльца отъезжает карета.

Я осталась лежать, глядя в потолок, где трещина напоминала высохшее русло реки. Мелли тихо плакала в углу. А я чувствовала, как под ребрами, в том месте, где еще недавно была пустота, начинает биться надежда.

Мама тут же влетела в комнату и вдруг застыла неподвижно. Её грудь часто вздымалась, а пальцы всё ещё сжимали спинку стула так, что костяшки побелели.

А потом она словно очнулась.

— Мелли!

Горничная вздрогнула, вытирая слезы с лица.

— Да, мадам?

— Что ты застыла, как истукан? Врач может приехать в любую минуту! Посмотри, во что превратилась комната! Такое нельзя показывать людям!

Мама обвела кабинет таким возмущённым, почти оскорблённым взглядом, словно отклеившиеся обои, мокрое пятно на стене и осколки стакана появились здесь по чьему-то злому умыслу, а не по её вине.

— Убери стекло. Немедленно! И открой окно. Здесь невозможно дышать! Тут такой запах, что… ой, фу!

Мелли посмотрела на меня, в её глазах читалась немая мольба о помощи. Но я лишь едва заметно покачала головой.

— Госпоже Флорис может стать холодно, — тихо произнесла она. — Не хватало ей простудиться перед свадьбой…

— На пять минут! Нужно проветрить. От комнаты несёт… вонью нищеты, болезни и…

…и содержимым ночного горшка.

Последнее она не сказала вслух, но я услышала это в её тоне. Мелли открыла окно. В комнату хлынул свежий воздух, который я жадно вдохнула.

Мама подошла к кровати, двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинец, приподняла край простыни и тут же отпустила, словно обожглась.

— И это немедленно поменять. Ужас… Просто ужас! Боги, что теперь люди скажут… Это же… кошмар… Сплетни…

— Мадам, госпожу Флорис нельзя часто переворачивать, — Мелли заговорила быстрее, отчаянно пытаясь защитить меня. — Доктор говорил…

— Я слышала, что говорил доктор! — отрезала мама. — Не изображай из себя целительницу. Через несколько часов здесь будет магистр Вейрен. Что он подумает, когда увидит такую постель? Что мы не способны обеспечить элементарный уход?

Мелли опустила голову.

— Наверное, подумает, что госпожа несколько дней лежала в… эм… собственном соку.

Мама медленно повернулась к ней. Воздух в комнате словно сгустился.

— Что ты сказала?

— Ничего, мадам, — вздохнула Мелли. Я усмехнулась.

— Вот именно. Поэтому помалкивай и делай, что велено. Возьми чистое бельё из гостевой спальни. Белое, с кружевом. И пуховые подушки.

— Госпоже неудобно на высоких подушках, ей тяжело дышать…

— Я лучше тебя знаю, что удобно моей дочери! — голос мамы взлетел до визга. — Синее покрывало. То, с серебряной вышивкой. Нет, постой. Синее слишком тёмное, Флорис на нём будет выглядеть ещё бледнее, как покойница. Возьми кремовое. И хорошую наволочку. Без штопки. С кружевом!

Через пять минут Мелли закрыла окно, несмотря на возражения матери, и укутала мне плечи.

— Мама, — позвала я. Голос получился хриплым, тихим.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— Что?

— Врач приехал лечить мой позвоночник. Не рассматривать вышивку на моём покрывале.

— Ты ничего не понимаешь, Флорис. Такие люди, как магистр Вейрен, обращают внимание на всё. На детали. На чистоту. Если он решит, что мы не способны обеспечить тебе должный уход, то может…

Она осеклась, испугавшись собственных мыслей.

— Может что?

— Откуда мне знать? — раздражённо бросила она, нервно поправляя кружева на манжете. — Может рассказать об этом газетам. И тогда будут сплетни. И нашу фамилию снова будут полоскать!

Я посмотрела на мокрое пятно, расплывшееся по обоям там, где минуту назад разбился стакан.

— Думаю, некоторые выводы его светлость сделал абсолютно правильно. Я даже рада, что он все это увидел. Если бы не он, ты бы до сих пор ходила мимо моей комнаты, делая вид, что меня не существует.

— Тебя никто не спрашивал! Научись вовремя закрывать рот! Ты и так выставила меня перед герцогом в дурном свете! Надеюсь, ты довольна!

— Ну он же не слепой, — усмехнулась я. — Он все прекрасно видел. И если бы я не сказала правду, ты бы сейчас не забегала.

Мама сорвала с кресла старый плед и набросила его на спинку кресла, закрывая потёртую обивку. Потом вытащила из кармана надушенный платок, помахала им в воздухе и, не добившись желаемого результата, бросила на подоконник.

— И цветы нужны. Где цветы?

— У нас нет цветов, мадам, — напомнила Мелли, опускаясь на колени у кровати, чтобы начать менять бельё.

— Тогда срежь ветки в саду!

— Какие ветки? Там… там ничего красивого нет.

— Найди что-нибудь! Хвойные! Любые! Или сбегай за цветами в лавку! Что-то же должно перебивать этот невыносимый запах!

Она схватила со столика тарелку с застывшим, покрытым белой плёнкой бульоном.

— Это убрать. И принеси свежую еду. Горячую.

— Госпожа Флорис не сможет сейчас есть, — возразила Мелли, осторожно просовывая руки под мою спину.

— Она должна хотя бы попробовать! Врач обязан видеть, что её кормят, что она не истощена!

Я коротко, сухо рассмеялась. Звук получился жалким, больше похожим на кашель.

Мама застыла.

— Что смешного?