— Тогда почему вы удивляетесь?

Руаль откусил ещё кусочек.

— Потому что вчерашний ужин не имел вкуса.

— Он был плохо приготовлен? — спросила я.

— Безупречно.

— Значит, проблема действительно была в вас.

— Не спешите радоваться, — усмехнулся он.

— Почему? Мне нечасто удаётся оказаться правой в споре с драконом. Я должна насладиться моментом, — теперь в моем голосе звучало коварство.

Он усмехнулся. Настоящей, почти человеческой усмешкой. В его глазах на несколько секунд исчезло напряжение. Солнечный свет падал на его лицо. Я видела тонкие золотистые искры в бирюзовой радужке, которых раньше не замечала. Видела маленький шрам возле виска, почти скрытый волосами. Видела, как напрягается жилка на его шее.

Мне стало неловко от того, насколько внимательно я его рассматриваю. Я отвернулась.

— Что ещё изменилось? — спросила я, чтобы заполнить повисшую тишину.

— Холод стал холодным.

— Очень глубокое наблюдение, — заметила я.

— Вода получила вкус. У нее, оказывается, есть вкус…

Я посмотрела на него. Он говорил моими словами. И, кажется, сам это понял.

— Свет слишком яркий, — продолжил Руаль, и в его голосе появилась хриплая нотка, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Шаги слуг раздражают. Запах еды чувствуется через две комнаты. А ваш голос…

Он остановился.

— Что с моим голосом?

Руаль отложил остаток хлеба на тарелку. Вытер пальцы о салфетку, хотя они были чистыми.

— Его слишком хорошо слышно.

— Могу говорить тише.

— Не надо.

Пульс снова сбился. Я хотела пошутить. Сказать что-нибудь колкое, вернуть разговор в безопасное русло. Но он смотрел на меня так, что слова не приходили.

Не как на редкий дар. Не как на женщину, которой следовало оплатить лечение. Не как на обязательство перед королём.

Он прислушивался. Будто мой голос действительно оказался первым звуком, который ему захотелось вернуть из пустоты.

— И сколько вы собираетесь продолжать? — спросила я. — Снова пойдёте в башню вечером?

— Не знаю.

— Вейрен запретит.

— Вейрен не может мне запрещать.

— Разумеется. Он всего лишь лучший магистр королевства. Куда ему до вашего опыта бессмысленного упрямства, — закатила глаза я.

— Я выдержал ночь.

— Поздравляю. А теперь вы сидите в мятой рубашке, голодный, непричёсанный и едите мой завтрак.

Руаль осмотрел себя.

— Действительно.

— Вы ужасно выглядите, — рассмеялась я. — Не в обиду будет сказано!

— А вы всё равно не отводили глаз.

Я почувствовала, как лицо заливает жар.

— Я пыталась определить, не нужна ли вам срочная помощь.

— Определили?

— Вам нужна ванна. Горячая еда. Сон. И человек, который объяснит, что рубашки следует менять хотя бы раз в сутки.

Он поднялся. Движение далось ему с видимым усилием, будто гравитация в комнате усилилась.

— Значит, эксперимент можно считать успешным.

— Почему?

— Вы что? Решили обо мне заботиться? — спросил герцог, глядя на меня.

Я смутилась. И отвела взгляд.

— Полагаю, вы не ответите, — он произнёс это с таким видом, что мне захотелось запустить в него подушкой.

Руаль подошёл к двери, но перед тем, как взяться за ручку, остановился.

— Вы сегодня снова поедете в сад? — тут же перевёл тему герцог.

— Если Вейрен разрешит.

— Он уже разрешил. Дважды по сорок минут, — ответил он, а я почувствовала удивление.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Управляющий доложил мне, как только я вышел из башни. Ладно, мне пора. Я ещё приду.

Он вышел прежде, чем я придумала ответ.

Дверь закрылась.

Я осталась смотреть на тарелку, где лежал недоеденный кусок хлеба. На пустой стакан. На кресло, в котором ещё недавно сидел герцог, оставляя после себя едва уловимый запах сырого камня и магии.

В огромном доме были кухни, столовые, винные погреба, горячие ванны, мягкие постели и десятки слуг, готовых исполнить любое его желание.

Но, выйдя из пустой башни, ослепший от света и оглохший от тишины, Руаль пришёл не к ним.

Он пришёл ко мне.

И почему-то именно это пугало меня сильнее всего.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. Расписанные ветви казались теперь не просто узором, а картой неизвестной территории, по которой я боялась путешествовать даже взглядом. Мысли путались, цеплялись одна за другую, но я упорно отгоняла их прочь. Особенно ту, что касалась герцога.

Человека, который добровольно провёл ночь в сырой, ледяной башне, лишив себя всего, к чему привык за полвека жизни. Человека, который утром пришёл ко мне не за отчётом, не с приказом, а потому что захотел услышать мой голос.

Не любой человеческий голос.

Мой.

Вспоминать об этом было опасно. Ещё опаснее — воскрешать в памяти детали: как медленно он пил воду, словно пробуя её на вкус впервые в жизни; как осторожно откусывал хлеб с мёдом, словно забыл, что простые вещи могут быть невероятно вкусными; как смотрел на меня. В его взгляде не было той холодной оценки. Там читалось нечто иное. Будто он наконец увидел не обязательство, навязанное королём и общественным мнением, а женщину. Живую, сломанную, но живую.

Поэтому я сосредоточилась на теле. На лечении.

Сегодня Вейрен разрешил мне дважды просидеть в кресле по сорок минут. Во время второй прогулки Руаль снова отвёз меня к фонтану. Я почти не разговаривала, экономя силы, а он не спрашивал почему. Просто стоял рядом, заложив руки за спину, и смотрел на воду. Его молчание больше не давило. Оно стало фоном, на котором мои собственные ощущения звучали громче.

Теперь, когда день подходил к концу, спина ныла. Боль была тупой, тянущей, распространялась между лопатками и отдавала в поясницу. Мышцы подрагивали, словно до сих пор пытались удержать меня в вертикальном положении, хотя я уже давно лежала. Вейрен предупреждал, что завтра боль может усилиться, и велел провести остаток дня в постели, не делая резких движений.

Я собиралась послушаться.

По крайней мере, до тех пор, пока серебряный подсвечник не поднялся в воздух.

Сначала я не обратила на это внимания. Подсвечник стоял на небольшом столике у дальней стены. Три свечи в нём почти догорели, воск стекал по витым серебряным ветвям и застывал неровными белыми наплывами, похожими на сталактиты.

Я смотрела в другую сторону, в окно, где темнело небо, и думала о том, что Руаль обещал вернуться, но так и не появился.

Не то чтобы я ждала.

Наверное, после бессонной ночи он просто лёг спать. Или занимался делами. Управляющий наверняка подготовил целую гору документов, накопившихся за время удивительного эксперимента его светлости.

— Госпожа… — прошептала Мелли.

Голос горничной прозвучал так тихо и тревожно, что мне это показалось странным.

Я не сразу отреагировала.

— Что?

Она не ответила.

Я повернула голову и увидела, что Мелли смотрит мимо меня. Её лицо побледнело, губы приоткрылись. В одной руке она держала сложенную ночную сорочку, которую собиралась убрать в шкаф, но замерла, не сделав ни шага.

— Что случилось?

Мелли медленно, с трудом подняла палец и указала на столик.

Серебряный подсвечник висел примерно в ладони над столешницей.

Пламя свечей дрожало, вытягиваясь в тонкие золотистые нити, направленные строго вверх, игнорируя сквозняк. Несколько горячих капель воска сорвались и упали на пол, шипя на паркете, но сам подсвечник не двигался. Он просто висел, будто его удерживала невидимая, но очень сильная рука.

Я перестала дышать. Воздух застрял в лёгких, превратившись в лёд.

Под рёбрами натянулась знакомая холодная нить. Раньше она казалась тонкой, почти невесомой паутинкой. Теперь внутри меня словно лежала толстая струна, туго натянутая от груди к подсвечнику. Она вибрировала, издавая звук, который я слышала не ушами, а костями. Низкий, гулкий.

Стоило мне посмотреть на него, сосредоточив внимание, как он поднялся ещё выше.