— Вейрен велел опустить кровать через десять минут, — сказал он, проверяя часы на запястье. — Время вышло.

— Я не хочу ложиться полностью. Я… я не хочу снова изучать потолок. Это крайне скучное занятие.

— О, это уже новый потолок. Его обновили перед вашим приездом. Чтобы вам было приятней его изучать.

Я посмотрела в окно.

— О, это очень мило с вашей стороны. Надеюсь, что ночью никто не будет перерисовывать узоры на потолке?

— Кто его знает? Но было бы интересно видеть, как вы просыпаетесь утром, а потолок другой, — усмехнулся герцог.

Он тяжело выдохнул. В его терпении, в его броне появилась трещина.

— Не надо меня жалеть, — произнесла я после долгой паузы. — Пожалуйста. Мне это… это неприятно… Я начинаю чувствовать себя жалкой и ничтожной.

— Что может быть неприятного в жалости? Многие люди нарочно раздувают из мухи дракона, чтобы их лишний раз пожалели, — заметил герцог. — Они преувеличивают свои беды, чтобы получить свою порцию жалости.

— И заставить других почувствовать себя чуть-чуть виноватыми перед ними за то, что у них все в порядке, — отозвалась я.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Но это была не улыбка. Скорее признание поражения в бессмысленном споре. Или уважение к моей злости.

Он потянулся к рычагу кровати.

— Подождите, — взмолилась я, глядя на его руку.

— Что ещё?

— Ещё минуту, — попросила я, представляя, как снова ложусь и чувствую, будто бы ничего не было. Будто бы я еще час назад не сидела. Будто я пролежала все это время, а лечение и первые успехи было просто сном.

— Вейрен сказал десять. Прошло десять минут, — строго произнес герцог.

— Одну, — показала я палец. — Я многого не прошу.

Он посмотрел на часы.

— Полминуты, — припечатал он.

— Вы торгуетесь даже за это? За полминуты вида из окна? — возмутилась я. — Вы просто черствый сухарь. Мне кажется, у вас нет души и сердца.

— Вы не первая, кто мне об этом говорит. Я — герцог. Я привык контролировать время. Я привык контролировать все, — произнес он. И в его словах сложно было усомниться.

— Видимо, я считаюсь не невестой, а недвижимостью! — заметила я.

Его рука замерла на рычаге.

Я сама не ожидала, что скажу это. Слова повисли между нами. Тяжёлые. Неприятные. Настоящие.

— Вы мне заговариваете зубы, — произнёс он. Голос стал тише. — Я вообще должен был уже уйти и заниматься своими делами. Я не знаю, что делаю рядом с вами.

— Вот поэтому и дайте мне минуту. Пока я ещё могу сидеть. Пока я ещё… не просто пациент.

Он убрал руку.

— Минуту.

Я снова посмотрела в сад. Где-то за деревьями виднелась стеклянная крыша оранжереи. По дорожке прошёл садовник с лопатой на плече и маленькой лампой в руке.

Обычная жизнь.

Люди ходили. Работали. Выходили на воздух, не думая о каждом движении, о каждом шаге, о боли в спине.

Я хотела быть среди них. Не ради герцога. Не ради отменённой свадьбы. Не ради того, чтобы перестать быть чьей-то обязанностью.

Ради себя. Ради того, чтобы чувствовать ветер лицом, бежать, танцевать, кружиться. Дверь открылась, и Мелли вошла с чашкой на подносе. Она увидела, что я всё ещё сижу, и глаза её засияли.

— Неужели магистр разрешил ещё? — спросила Мелли, едва не плача.

— Нет, — ответил герцог. — Мисс Моллард выторговала у меня дополнительную минуту. У неё талант к переговорам.

— Вы сидите, — снова прошептала Мелли, будто всё ещё не могла поверить. Она поставила поднос и подошла ближе. — Это… это чудо.

Я улыбнулась ей. Слабо, но искренне.

Герцог опустил изголовье кровати. Мир медленно поплыл вверх. Сад исчез. Потом камин. Потом стены. Снова остался потолок. Лепнина, похожая на высохшую реку.

Но теперь я знала, что он не навсегда. Герцог надеялся поставить меня на ноги, чтобы освободиться от брака. Что ж.

Я тоже собиралась встать. Только не ради его свободы. Ради своей.

Я всё ещё смотрела на расписанные по потолку ветви, когда поняла, что герцог не ушёл.

Он стоял возле кровати, положив ладонь на серебряный рычаг, которым только что опустил изголовье. Время, выторгованное мною ради вида на сад, закончилось. Мир снова сузился до потолка, верхней части окна и его тёмной, неподвижной фигуры на краю зрения.

Но теперь это уже не казалось окончательным приговором.

Завтра меня пересадят в кресло.

Возможно.

Если Вейрен останется доволен сегодняшней работой. Если каналы не угаснут за ночь. Если моё тело снова не решит, что больше мне не принадлежит.

Слишком много «если», но ещё утром у меня не было даже их.

— Вам действительно пора отдыхать, — произнёс герцог. Его голос был тихим, но в полумраке комнаты он звучал почти осязаемо, вибрируя в воздухе.

— Я отдыхаю, — прошептала я.

— Вы продолжаете спорить, — послышался голос.

— Я лежу неподвижно. Неужели и этого недостаточно? — удивилась я.

— Ваш язык остаётся весьма деятельным.

Я с трудом повернула голову, усмехнувшись.

Он смотрел на меня сверху вниз. Как всегда. Но теперь в его бирюзовых глазах не было прежнего, колючего раздражения. Скорее — усталость человека, который внезапно обнаружил, что простая, отлаженная схема оказалась куда сложнее, чем ему обещали.

Привезти больную женщину. Нанять врача. Подписать договор. Жениться на год. А может, он решил, что до свадьбы дело не дойдёт? Может, он подумал, что всё не настолько плохо, и доктору удастся поднять меня на ноги за пару дней?

Наверное, в его воображении всё выглядело именно так. Несколько аккуратных пунктов, которые можно исполнить один за другим.

А потом появилась я. Со слезами, страхом, болью и неприятной привычкой требовать ответы, глядя прямо в глаза. И проблема, которая за один-два дня не решается даже передовыми магическими достижениями.

— Почему вы до сих пор здесь? — спросила я тихим голосом.

Его тёмная бровь едва заметно приподнялась.

— Это мой дом.

В его голосе послышалась задумчивость.

— Я имела в виду комнату, — произнесла я. Я не чувствовала робости, смущения или желания угодить.

— Проверяю, исполняются ли предписания Вейрена, — заметил герцог.

— Он велел мне спать, а вы стоите надо мной и мешаете, — вздохнула я.

— Вы сами потребовали дополнительную минуту, — произнёс герцог. А я не понимала. Минута прошла, но он ещё здесь! Или он просто задумался?

— Она закончилась, — напомнила я.

— Я заметил.

Но он всё равно не двигался. От него всё ещё тянуло запахом уличной свежести. Этот запах перебивал аромат нагретых кристаллов и лекарственных трав.

В коридоре послышались быстрые шаги.

Не размеренная поступь слуги и не лёгкий, крадущийся бег Мелли. Каблуки ударяли по твёрдому паркету резко, почти яростно. Кто-то шёл сюда, не собираясь ни перед чем останавливаться.

Герцог повернул голову к двери.

Он замер. Одной лишь тенью движения, напряжением линии плеч, но я поняла: он услышал эти шаги раньше меня. И уже понял, кому они принадлежат.

Глория.

— Вы ожидали её? — спросила я. Воздух в моих лёгких вдруг стал ледяным.

— Нет.

— Судя по тону, она тоже не ожидала многого из того, что произошло сегодня, — вздохнула я.

Раньше я и не мечтала познакомиться с Глорией. Для меня она была кумиром. И я почувствовала некоторое смятение, представляя, как она войдёт в эту комнату. Живая и настоящая. Я даже мечтала получить ее автограф на платочке, чтобы однажды показать его внукам.

Герцог бросил на меня короткий, предупреждающий взгляд. В нём читался приказ: молчать.

— Лежите спокойно.

— Простите, вы только что нарушили мои планы. Я тут подумывала взять и убежать, — пошутила я, но герцог был серьёзен.

В коридоре что-то громко хлопнуло. Сухой, резкий звук. Сложенная газета ударила по чьей-то ладони.

— Где он? — потребовал женский голос. Голос был мелодичным, но сейчас в нём звенела сталь, готовая разрезать любого, кто встанет на пути. — Не смейте снова говорить мне, что занят! Он дома. Я это чувствую.