На этот раз боль не остановилась в пояснице. Она пошла в стороны, по животу, по бёдрам, словно кто-то разрывал внутри тонкие, присохшие корни. Мир сузился до точки белого света и огненной боли.

И вдруг я почувствовала правую ногу.

Не всю. Не движение. Не силу.

Маленький участок кожи возле бедра. Крошечное горячее пятно размером с монету.

Я перестала кричать. Воздух застрял в лёгких.

— Подождите, — взмолилась я, боясь, что мне просто показалось.

Вейрен уже поднял руку, собираясь направить следующий, ещё более мощный импульс.

— Что?

— Я… я что-то чувствую, — выдохнула я.

Он мгновенно приблизился. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось от концентрации.

— Где?

— Здесь.

Я попыталась показать, но руки были закреплены.

— Не двигайте рукой. Мелли, коснитесь её правого бедра. Медленно.

Мелли, боясь дышать, провела пальцами по ткани сорочки. Я прислушивалась к своим ощущениям.

Ничего. Чуть ниже.

Тишина. Только моё тяжёлое, прерывистое дыхание.

Ещё ниже.

И там снова вспыхнуло тепло. Слабое, едва различимое, мимолётное, но настоящее. Прикосновение.

— Здесь! — выдохнула я.

Мелли замерла. Её глаза расширились.

— Я только коснулась, госпожа!

— Я почувствовала, — прошептала я, и слезы потекли по моему лицу.

Горничная посмотрела на Вейрена. Потом на меня. Губы у неё задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами.

— Вы почувствовали меня…

— Не радуйтесь раньше времени, — оборвал её магистр, хотя в его голосе проскользнула тень интереса.

— Она почувствовала! Разве это не повод для радости⁈

— Один участок кожи. Один раз. После сильнейшего магического раздражения. Это рефлекторный отклик, а не восстановление функции.

— Но почувствовала же! — спорила Мелли.

Вейрен бросил на неё строгий взгляд, от которого горничная тут же прижала свободную руку ко рту, подавив рыдание.

— Если вы будете мешать, я выставлю вас за дверь. И без права вернуться. Мне тут утешители не нужны.

Он снова повернулся ко мне.

— Ощущение сохраняется?

Я прислушалась к телу, пытаясь удержать это эфемерное чувство. Горячее пятно медленно угасало, растворяясь в общей боли.

— Уже почти нет, — прошептала я, а надежда внутри угасла.

— Это ожидаемо.

— Хорошо или плохо? — встревоженно спросила я.

— Это отклик. Канал жив. Он не мертв, он… назовем это понятным словом… Он спит.

— Вы опять ничего не отвечаете прямо, — вздохнула я, переводя дух от боли.

— Потому что вы всё время задаёте вопросы, на которые пока нет точного ответа. Медицина — не гадание на кофейной гуще, мисс Моллард.

Он поправил положение верхнего кристалла. Свет в нём стал агрессивнее, резче.

— Сейчас будет хуже.

— Куда уж хуже? — запаниковала я, облизывая пересохшие губы.

— Вы удивитесь.

Я удивилась.

Следующие несколько минут превратились в сплошной белый грохот. Боль больше не приходила отдельными ударами. Она поселилась внутри, заполнила всё от лопаток до живота, вытесняя мысли, чувства, само существование. Мне казалось, что я кричу, но собственного голоса не слышала. Только шум крови в ушах и сухие, отрубленные команды Вейрена:

— Держите плечи.

— Не позволяйте ей поворачиваться.

— Ещё немного.

— Не теряйте сознание, мисс Моллард. Если упадёте в обморок, я буду будить вас болью.

Я уже ненавидела его. Его спокойный голос. Его тонкие, хищные пальцы. Его проклятые кристаллы. И особенно слово «немного», которое для него означало еще одну попытку, а для меня — пытку.

В какой-то момент, когда боль отступила на секунду, давая передышку, я распахнула глаза и увидела герцога.

Он всё ещё стоял у окна.

Не ушёл.

Не отвернулся.

Лицо его было неподвижным, маска из льда и камня, но на виске вздулась тёмная вена. Руки, скрещённые на груди, сжимали предплечья так сильно, что ткань сюртука натянулась на костяшках, побелевших от напряжения.

Я не знала, зачем он смотрит.

Чтобы убедиться, что деньги тратятся не зря? Чтобы потом не испытывать угрызений совести, если я сломаюсь окончательно? Или просто потому, что обещал не отдавать больше ни одного дня и теперь считал своим долгом видеть, какой ценой мне возвращают хотя бы часть прежнего здоровья?

Его бирюзовые глаза встретились с моими. В них не было жалости. Было что-то другое. Тяжёлое, тёмное, похожее на вину, которую он никогда не признает вслух.

Очередной импульс заставил меня закрыть глаза и провалиться в темноту боли.

— Всё, — наконец сказал Вейрен.

Голос прозвучал так далеко, будто из другого конца комнаты. Я не поверила. Мне казалось, что это никогда не закончится.

— Что всё? — едва слышно прошелестела я.

— Первый этап процедуры, — прокашлялся Вейрен.

— Первый? — Мой голос был хриплым, чужим.

— Не пугайтесь. Второй короче. И интенсивнее.

Я застонала. Звук получился жалким, животным.

Мелли всхлипнула.

— Магистр, может быть, ей достаточно на сегодня? Она еле дышит! Посмотрите на неё!

— Нет.

— Почему?

— Именно поэтому мы сделаем всё сейчас, пока каналы открыты и реагируют. Если остановимся, завтра начинать будет в десять раз сложнее. Терпение, мисс Моллард. Вы же хотите танцевать на балу? Отлично! Я делаю всё, чтобы вы могли танцевать!

— Я ненавижу вас, — повторила я, собирая остатки сил.

— О, это так приятно! — усмехнулся доктор.

Он убрал верхний кристалл и положил ладонь мне на живот. Ладонь была горячей, сухой.

— Сейчас я попытаюсь восстановить связь с мышцами корпуса.

— С какими?

— С теми, которые удерживают вас вертикально.

Я открыла глаза, моргая от слёз.

— Что?

— Если отклик будет достаточным, сегодня попробуем вас посадить.

Слова не сразу дошли до сознания, пробиваясь сквозь туман истощения. Мне казалось, что призрачная боль все еще гуляла в моем теле. Каждый нерв был напряжен, каждая мышца стонала, каждая кость ныла.

— Посадить?

Мелли ахнула, закрыв рот руками.

Вейрен раздражённо посмотрел на неё.

— Я сказал «попробуем». А не «отправим танцевать вальс». Не создавайте иллюзий, которые я не смогу поддержать.

Я повернула голову к креслу у стены.

Оно всё ещё стояло там. Тёмное дерево, колёса, высокая спинка, голубые камни в подлокотниках. Утром оно казалось приговором, символом моей неполноценности. Теперь я смотрела на него и боялась поверить, что когда-нибудь смогу оказаться в нём не лежащим грузом, а человеком, который видит мир перед собой.

— Что мне делать? — спросила я убитым голосом.

— Терпеть.

— Что-нибудь ещё? — прошептала я, чувствуя, как стучат мои зубы.

— Когда скажу, напрячь живот и спину. Попробовать удержать корпус.

— Я их не чувствую.

— Верхнюю часть чувствуете. Нижняя отвечает не полностью. Будем искать границу чувствительности и контроля.

Он установил два небольших кристалла по бокам от рёбер. Они пульсировали мягким зелёным светом.

— Вдохните.

Я вдохнула. Воздух обжёг лёгкие.

— Медленно выдохните.

Свет внутри камней задрожал, синхронизируясь с моим дыханием.

— Ещё раз.

На третьем вдохе мышцы живота свело судорогой. Я вскрикнула, тело инстинктивно попыталось свернуться клубком, но ремни держали крепко.

— Не расслабляйтесь! Удерживайте напряжение! — приказал Вейрен.

— Я не могу!

— Можете. Уже удерживаете. Я вижу реакцию мышц.

Мне казалось, что тело разрезали пополам. Верхняя часть пыталась подчиниться, нижняя по-прежнему лежала неподвижно, тяжёлая и чужая, как чужой багаж. Но где-то между ними, в районе диафрагмы, появилось напряжение. Слабое, дрожащее, почти болезненное. Не чувствительность. Скорее сопротивление.

Вейрен положил пальцы мне на бок, проверяя тонус.

— Ещё раз.

— Я больше не могу.