Я не сделал ничего. А сегодня вошел в ее комнату и сообщил, что она, возможно, сама устроила падение арки.

Под ребрами шевельнулось тяжелое, холодное чувство. Оно не было похоже на раскаяние — я не умел раскаиваться. Оно было похоже на осознание того, что я, Руаль Эдельгейм, нарушил собственный кодекс. Я судил без доказательств. Я позволил чужой истерике и собственному раздражению заменить факты.

Я взял со стола перо и подвинул к себе чистый лист. Чернила легли на бумагу неровным пятном.

«Мисс Моллард».

Я остановился. Что писать дальше? «Я был неправ». Слишком категорично. «Я позволил себе необоснованное предположение». Звучит как начало отчёта для Совета лордов.

Я зачеркнул строку. Взял новый лист.

«Прошу простить мою резкость».

Резкость? Я не повысил голос. Не оскорбил ее. Лишь задал несколько вопросов. От которых она побледнела сильнее, чем после процедуры Вейрена.

Перо замерло над бумагой. Капля чернил сорвалась и оставила кляксу, похожую на раздавленное насекомое.

Сказать лично было бы проще. Я мог вернуться в комнату. Она по-прежнему находилась в нескольких десятках шагов. Достаточно пройти по коридору, открыть дверь и произнести несколько слов.

Но на практике Флорис Моллард почему-то никогда не ограничивалась тем, что от нее ожидали. Она потребовала взаимной верности. Потребовала взять Мелли. Отказалась изображать благодарность. Сообщила, что я не стою ее ног.

Я смял лист. Бумага хрустнула в руке. Я бросил ее в камин.

Нет. Возвращаться сейчас было неразумно. Она устала. Только что перенесла болезненную процедуру. Разговор с Глорией, который Флорис, несомненно, слышала, тоже не способствовал спокойствию. Ей нужно было отдохнуть.

И мне стоило выбрать более подходящий способ дать понять, что конфликт исчерпан. Способ, который не требовал новых объяснений и не ставил меня в унизительную позицию оправдывающегося мальчишки.

Глория никогда не любила долгие разговоры после ссор. Однажды я не приехал на ее выступление. На следующее утро она отказалась меня принять. Я отправил сапфировые серьги. Вечером Глория сама написала, что готова простить мою забывчивость. В другой раз потребовалась бриллиантовая брошь. После особенно неприятного спора о будущем союзе — колье.

Драгоценности решали всё. Они были понятным языком, на котором говорил весь высший свет. Язык веса, чистоты и стоимости.

Я потянулся к колокольчику и вызвал управляющего.

Он появился почти сразу.

— Ваша светлость?

— Вызовите ювелира.

Управляющий взглянул на часы на стене.

— Сейчас? Большинство лавок уже закрывается.

— Тогда найдите ту, которая еще работает. Или разбудите того, кто работает.

Он поклонился, но не спешил уходить.

— Что именно требуется, ваша светлость? Возможно, в доме уже имеется подходящее украшение. В сокровищнице…

— Новое, — отрезал я.

— Для леди Вандер? — вопрос прозвучал осторожно.

Я посмотрел на него. Управляющий побледнел, поняв свою ошибку.

— Для мисс Моллард.

— Разумеется. Какое именно украшение?

Я не знал. Глория любила крупные камни. Украшения, которые можно было заметить с противоположного конца зала. Предпочитала золото, потому что оно подходило к ее волосам.

Что предпочитала Флорис? Я попытался вспомнить ее на выставке до падения арки. Вишневое платье. Волосы собраны наверх. На шее что-то блестело. Или это была золотая пыль от разрушенной лепнины? Сегодня на ней не было никаких украшений. Только тонкая сорочка.

Серьги могли мешать, пока она лежала. Колье тоже. Кольцо выглядело бы двусмысленно перед свадьбой.

— Браслет, — решил я.

— Какой камень?

— Бриллианты.

Управляющий слегка кашлянул.

— Только бриллианты?

— А этого разве недостаточно?

— Нет, ваша светлость. Разумеется, достаточно. Я лишь уточняю металл и исполнение.

Ювелирные изделия никогда не требовали столько вопросов, когда я выбирал их для Глории. Возможно, потому, что она заранее сообщала, что именно желает получить. Флорис не сообщила. Она вообще ничего мне не сообщала.

— Белое золото, — сказал я, глядя в окно, где во тьме сада горели редкие фонари. — Ничего тяжёлого. Массивные звенья будут давить на кость, когда она лежит. Оно должно быть лёгким. Она должна суметь надеть его сейчас, одной рукой.

Управляющий кивнул, делая пометки в блокноте.

— Размер запястья?

Я замолчал. Я держал Флорис на руках. Чувствовал, насколько она легкая, хотя сама она, вероятно, была уверена в обратном. Помнил, как ее пальцы вцепились в мой сюртук, когда я выносил ее через парадную дверь. Но размер запястья не измерял.

— Узнайте у Мелли.

— Так, смею предположить, подарок перестанет быть неожиданным.

— Тогда возьмите регулируемый. С застежкой, которую можно ослабить.

— Понимаю. Нужна ли надпись?

Я посмотрел на тлеющие в камине остатки письма. «Прости, пожалуйста». Эти два слова возникли неожиданно и прозвучали почти нелепо. Так просили прощения дети, разбившие окно. Я был герцогом Эдельгеймом. Я не мог отправить женщине браслет стоимостью в несколько тысяч золотых с запиской, составленной как извинение гимназиста.

— Нет.

— Совсем без карточки?

— Укажите, что подарок от меня.

— По какому случаю?

— Без случая.

Управляющий закрыл блокнот. Он посмотрел на меня. Мне не понравился его взгляд. Слишком внимательный. Словно он пытался понять то, в чем я сам еще не разобрался.

— Она поймет, — добавил я сухо.

— Разумеется, ваша светлость.

На этот раз он ушел.

Я остался возле стола. В кабинете стало тихо. Только часы отсчитывали секунды, да в камине тихо потрескивали угли, доедая бумагу.

Вопрос был решён. До утра ювелир пришлет несколько вариантов. Я выберу лучший. Браслет доставят Флорис вместе с завтраком. Она откроет футляр, увидит холодный, безупречный свет бриллиантов и поймет, что я не держу на нее зла. Что сожалею о сказанном.

Не обязательно было произносить каждую мысль вслух. Поступки всегда значили больше слов. Бриллианты — вполне ясный поступок. Глория понимала. Флорис тоже поймет.

Я поднял с пола вторую перчатку, тщательно расправил пальцы и положил рядом с первой. Все снова находилось на своих местах. Я допустил резкость. Исправил ее. Конфликт был закончен.

В конце концов, все женщины любят бриллианты.

Сумерки в комнате сгущались медленно. За окном сад тонул в синей мгле, и только редкие фонари выхватывали из темноты мокрые ветви, блестевшие, как чешуя недавно сброшенной кожи. Мелли зажгла лампу, и фитиль зашипел, выпуская тонкую струйку дыма, прежде чем пламя стабилизировалось, окрашивая стены в тревожный оранжевый цвет.

Горничная тянулась к шторам, чтобы отгородить нас от ночи, когда в дверь постучали.

Не тот робкий, извиняющийся стук прислуги, боящейся потревожить хозяйский гнев. Удар был коротким, весомым. Таким стучат люди, привыкшие, что их ждут.

Мелли замерла, её пальцы всё ещё держали тяжелую ткань портьеры. Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Войдите, — сказала я. Голос прозвучал тише, чем я хотела, но достаточно твердо.

Дверь распахнулась. На пороге стоял управляющий герцога. Высокий, сухой человек с лицом, лишенным лишних эмоций. Казалось, он помнил цену каждой свечи в этом доме и никогда не позволял себе удивляться чужим поступкам, потому что считал их просчитанными заранее.

В руках он держал коробку. Небольшую, обтянутую черным бархатом. Серебряный герб Эдельгеймов холодно поблескивал на крышке. Лента была завязана с математической точностью, узел лежал ровно, словно его завязывали под линеечку.

Управляющий подошел к кровати, склонил голову в безупречном поклоне и поставил коробку на прикроватный столик. Дерево тихо скрипнуло под весом подарка.

— Мисс Моллард. Его светлость просил передать это вам.

Я посмотрела на черный бархат. Он казался поглощающим свет лампы.