— Ничего. Просто хорошо, что врач наконец объяснит тебе, для чего нужна еда и вода. Раньше ты считала, что раз у меня не ходят ноги, кормить и менять простыню подо мной вовсе не обязательно.

Её губы побелели. На мгновение мне показалось, что она снова что-нибудь швырнёт. Но второго стакана рядом не было, а разбить кувшин перед приездом магистра она не решилась.

— Мелли, — процедила мама, отворачиваясь к окну. — Делай, что тебе велели. И не смей сгибать ей спину!

Следующие полчаса комната гудела, как потревоженный улей. Меня обтерли, намазали кремом. И я впервые чувствовала себя почти чистой. Мелли бережно поменяла на мне рубашку.

Потом горничная принесла чистую простыню. Объяснять маме, что меня нельзя просто поднять за плечи и выдернуть из-под меня грязное бельё, пришлось дважды. Пришлось осторожно поворачивать меня сначала на один бок, потом на другой, подкладывая ткань.

Даже с обезболивающим, которое Мелли успела дать мне заранее, каждое движение отзывалось в позвоночнике тупой, горячей болью. Словно кто-то медленно водил раскалённым железом по нервным окончаниям. Я вцепилась пальцами в запястье Мелли и старалась не стонать, кусая внутреннюю сторону щеки до вкуса железа.

— Тише, госпожа, — шептала она, её слёзы капали мне на плечо. — Сейчас. Ещё немного. Я держу вас. Я здесь.

Мама стояла в изголовье и командовала, словно мы переставляли мебель:

— Не тяни простыню так медленно! Она же мнётся! Поправь складку!

— Я стараюсь не причинить госпоже боль, — сквозь зубы цедила Мелли. — Мне плевать на складки! Главное, чтобы ей удобно было!

— Ей всё причиняет боль! — раздраженно заявила мама. — Если теперь из-за каждого её вздоха ничего не делать, она так и пролежит здесь до старости!

Я стиснула зубы так сильно, что заболели скулы.

Старая простыня наконец исчезла. Подо мной расправили свежую, пахнущую лавандой и немного затхлым шкафом.

Потом мама велела принести три пуховые подушки.

— Одной достаточно, — тихо сказала Мелли.

— На одной она выглядит как заморённая собака.

— Мне больно лежать высоко, — произнесла я, закрывая глаза. — Грудную клетку давит. К тому же наволочки с кружевом. Оно больно трёт спину.

Мама недовольно вздохнула, издав звук, похожий на шипение змеи.

— Хорошо. Две. Но вторую поставь рядом, чтобы было видно. Чтобы создавался объём.

— Чтобы кому было видно?

— Флорис, помолчи. Ты портишь мне нервы. Я и так из-за тебя на взводе!

— Послушай меня, — произнесла я, глядя на маму. — Я, между прочим, почти герцогиня. Может, тебе не стоит со мной обращаться так, словно я вещь?

Мать осеклась, задумалась, а потом усмехнулась.

— Я прекрасно всё слышала. Стены дома достаточно тонкие. Так что герцогиней ты будешь всего лишь на год. А потом ты вернешься сюда. Ко мне. И вот тогда мы с тобой поговорим.

— Знаешь, мама, — произнесла я. — Я сделаю всё, чтобы не вернуться сюда.

— А куда ты денешься? Подумай сама. Сейчас герцог ввалит в твое лечение кучу денег, оно не поможет. И кому ты будешь нужна, калекой? — произнесла мама. — Только мне.

— О, тебе я точно не нужна. Если ты думаешь, что будешь распоряжаться деньгами, которые достанутся мне при разводе, ты глубоко ошибаешься! — выпалила я.

— Ты ничего не можешь без посторонней помощи. А значит, тебе потребуется опекун. А без него слуги быстро растащат все твои драгоценности, все твои деньги. И ты останешься одна. Среди голых стен, полным банкротом! — гордо произнесла мать.

— С тобой, как мне кажется, банкротом я стану намного раньше.

Мелли уложила меня на низкую подушку, а вторую, бесполезную, обшитую дорогим кружевом, прислонила к изголовью, как декорацию.

— Я знаю, что кружево колется. Поэтому она полежит рядом, — прошептала Мелли мне на ухо.

Сверху меня накрыли тяжёлым кремовым покрывалом с серебряными цветами. Оно давило на ноги, хотя я почти не ощущала веса. Почти.

— Красиво, — решила мама, отступив на несколько шагов и склонив голову набок, оценивая эффект. — Теперь надо ее протереть… И да, причеши её. Распусти волосы, пусть лежат живописно.

— Не нужно, — сказала я.

— Нужно.

— Я жду врача, а не жениха.

— Одно другому не мешает. Тем более теперь ты действительно невеста.

Это слово прозвучало так радостно, так по-хозяйски, что меня передёрнуло. Мама уже мысленно выбирала платья, принимала поздравления и рассказывала знакомым, как удачно, как гениально устроила судьбу младшей дочери.

Мелли села рядом на край кровати и начала осторожно расчёсывать мои волосы. Она делала это медленно, разбирая пальцами каждый узел, стараясь не дёргать.

— Я так рада за вас, — прошептала она, когда мама отошла к окну, выискивая взглядом карету. — У вас появился шанс…

— Не радуйся раньше времени, Мелли, — выдохнула я, вспоминая, сколько надежд оказалось напрасными. Сколько раз такое уже было, что вот-вот всё наладится, а потом стремительно катилось в пропасть.

— Но ведь магистр приедет. Герцог обещал.

— Герцог обещал оплатить лечение. Это не одно и то же, — вздыхала я.

— И он выполнит обещание. Вы же видели, как он говорил. Как он смотрел на вашу мать.

— Я видела, как он смотрел на меня, когда решил, что я торгуюсь за свою жизнь, — поправила я, вспоминая его тяжелый, полный презрительного высокомерия взгляд.

Мелли замолчала, аккуратно укладывая прядь на кремовую наволочку.

— Всё равно выполнит, — упрямо повторила она. — Такой человек… Он не бросает слов на ветер.

Я посмотрела на дверь. Мне хотелось верить ей. Хотелось услышать стук колёс, увидеть старого магистра с дорожной сумкой, почувствовать над спиной сильную, тёплую целительную магию и наконец узнать правду. Не утешение. Не осторожное «иногда случаются чудеса». Правду. Остался ли у меня шанс? Или каналы уже угасли, и я навсегда осталась в этом теле-тюрьме?

Мама вернулась к кровати, поставила на столик новую тарелку с горячим бульоном и аккуратно разложила рядом ложку, крахмальную салфетку и ломтик хлеба.

— Попробуй съесть немного. Хотя бы пару ложек.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Я сказала: поешь. Ты должна выглядеть лучше. Цвет лица ужасный.

— Ты думаешь, цвет лица исправится за несколько минут?

— Не начинай, Флорис! — раздраженно произнесла мама.

Она налила воду в чистый хрустальный стакан и подвинула ближе. Всё выглядело так, словно меня кормили трижды в день, меняли постель каждое утро и ни на минуту не оставляли одну.

Только стены продолжали пахнуть сыростью и пылью. А моё тело помнило каждую ночь, каждый час, проведённый в липком страхе попросить о помощи.

Внизу послышался тяжёлый, глухой стук двери. Затем звук шагов.

Я замерла.

Мелли выронила гребень на пол.

— Приехал, — прошептала она.

Внутри всё похолодело и одновременно сжалось в тугой узел.

— Посмотри, Мелли, — выдохнула я.

Мелли бросилась к окну, отдёрнула край тяжёлой портьеры и прижалась лицом к стеклу.

— Карета стоит у крыльца. Тёмная. Без герба на дверце, но… Боги, какая карета. Она… Она огромная!

— Врач?

— Не вижу. Дверца открылась, но никто не выходит.

Внизу загремели мужские голоса. Кто-то отдавал короткие, рубленые распоряжения. По ступеням тяжело внесли что-то большое. Скрипнула кожа, звякнул металл.

Мама сорвалась с места, поправляя на ходу причёску.

— Мелли, поправь покрывало! И подушку! Нет, не эту сторону, другую! Флорис, не лежи с таким лицом. Убери с лица слёзы.

— А с каким лицом следует встречать врача?

— Хотя бы не с таким, будто тебя хоронят!

Она подлетела к двери, разгладила юбку, проверила своё отражение в тёмном стекле старого шкафа и распахнула дверь, изображая гостеприимную хозяйку.