— Если честно, я не хотел бы терять эту женщину, — продолжил он спокойно, почти задумчиво. Словно обсуждал не разрыв отношений, а неудачную сделку по покупке земли.

Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла. Видела, как напряглась челюсть.

Он действительно не хотел её терять.

И зачем-то пришел сказать мне это в лицо.

— И вы имеете наглость обсуждать со мной вашу… возлюбленную? — мой голос прозвучал хрипло. Не от слабости. От унижения, которое жгло горло хуже кислоты.

Эдельгейм медленно повернул голову. Его глаза сузились.

— Возлюбленную?

— Не цепляйтесь к словам. Вы только что признались, что не хотели её терять. Вы проводили с ней вечера. Посылали цветы. Обсуждали детей. Простите, если я неправильно интерпретировала ваши намерения.

— Вы снова приписываете мне то, чего нет, — его голос стал жестче.

— Что именно?

— Любовь.

Он произнес это слово так, словно оно было иностранным термином, значение которого он знал лишь понаслышке. Без насмешки. Без иронии. Равнодушно.

— Я не умею любить, Флорис. Вы все пытаетесь навязать мне чувство, которого во мне нет.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но в его лице не было ничего, кроме холодной, пугающей серьезности.

— Каждый человек умеет любить, — возразила я слабо.

— Вы слишком уверенно рассуждаете о вещах, которых не знаете, — отрезал он.

— А вы слишком уверенно решили, что отличаетесь от всех остальных людей! — парировала я.

— Я и отличаюсь.

— Потому что вы дракон?

— Потому что я достаточно хорошо изучил себя за свои годы, — он снова отвернулся к огню. — Я умею только жалеть и желать.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

Жалеть. Желать.

Мне не нужно было спрашивать, кто есть кто в этой схеме.

Глорию он желал. Её тело, способное летать. Её дар. Её красоту. Женщину, с которой можно было говорить о наследниках и строить династию.

А меня…

Меня он жалел.

Жалел сломанное тело. Жалел девушку, совершившую глупость. Жалел обузу, которую пришлось тащить на себе.

Он разделил нас одним предложением. И мне досталась худшая половина.

— Какое удобное устройство чувств, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Одну женщину можно желать, другую жалеть, а отвечать не нужно ни перед одной.

Эдельгейм посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то темное, неуловимое.

— Я не говорил, что это удобно.

— Но вы пришли сюда именно затем, чтобы сообщить мне, какую цену заплатили за мое лечение.

— Я пришел, потому что вы все слышали.

— И решили добить объяснением? — насмешливо спросила я.

В его глазах вспыхнуло раздражение.

— Вы хотели честности.

— Я хотела честности о договоре. Не подробностей о том, как сильно вы желаете другую женщину. И как сильно жалеете, что у вас с ней не сложилось.

— Я не говорил «сильно».

— Это меняет всё? — я горько усмехнулась.

Он подался вперед, оперев локти о колени. Теперь он смотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась опасность.

— Вы ведь действительно довольны.

Я не сразу поняла, о чем он.

— Чем?

— Тем, что добились своего.

— Я ничего не добивалась! — вспылила я, но боль в спине тут же напомнила о себе, заставив меня замереть.

— Вы получили лечение. Дом. Лучшего врача королевства. Мое имя. Мою верность на ближайший год, — произнес герцог, а в его голосе впервые почувствовала нотку раздражения.

— А вы получили возможность каждый день напоминать мне, что все это было вам навязано.

— Разве не было?

— Я отказалась от брака! — голос сорвался. — Это вы настояли на договоре. Вы. Не я.

— Потому что иначе вы не приняли бы помощь, — его голос стал низким, вибрирующим.

— Потому что иначе я не могла быть уверена, что вы снова не забудете обо мне!

Он замер.

Слова повисли между нами, обнаженные и болезненные.

— Вы уже один раз слышали, что меня нужно отвезти в лечебный корпус, — продолжила я, дыша часто и поверхностно. — Видели, как мать забирает меня домой. И позволили. Потом не интересовались, что со мной происходит, пока король не решил сделать из нашего брака красивую историю. Поэтому да. Я потребовала договор. Деньги напрямую врачам. Мелли рядом. Взаимную верность. Потому что вашего слова без подписи мне было недостаточно.

Лицо герцога стало непроницаемым. Маска вернулась на место, скрывая усталость и ярость.

— И все же именно из-за этого договора Глория ушла, — вздохнул он.

— Нет. Она ушла, потому что вы отказались обещать ей свадьбу после развода! — вспылила я.

Он резко поднялся. Кресло качнулось назад, скрипнув ножками по паркету.

— Вы прекрасно слышали наш разговор. Зачем тогда мы сейчас об этом говорим?

— Я слышала каждое слово.

— Тогда должны были понять, что она требовала выбора, — раздраженно произнес герцог.

— И вы сделали его.

Эдельгейм посмотрел на меня сверху вниз. Снова. Но теперь я не отвела глаз. Я держала его взгляд, несмотря на боль, несмотря на страх.

— Вы выбрали собственное слово, — продолжила я тихо. — Не меня. Не притворяйтесь, будто принесли мне какую-то жертву. Вы выбрали свою репутацию. Свои принципы. Вы выбрали не меня. Вы выбрали честь. Так что не надо приплетать меня сюда.

В его глазах вспыхнуло что-то темное. Опасное.

— Вы всегда так легко объясняете другим, что они чувствуют? — теперь он не скрывал раздражения.

— Только когда они сами приходят в мою комнату и рассказывают, кого желают, а кого жалеют, — ядовито ответила я.

Несколько секунд он молчал. Тишина стала осязаемой, плотной.

Потом он медленно поправил манжет сюртука. Тщательно, методично. Словно собирал вокруг себя броню, слой за слоем.

— Надеюсь, оно того стоило, — произнес он.

— Что именно?

Но он уже направлялся к двери.

На пороге он остановился. Не обернулся. Его силуэт на фоне света из коридора казался черным провалом.

— Всё, чего вы добились. Я надеюсь, что я смогу поставить вас на ноги.

— Вы ждете благодарности за ваш выбор? — устало выдохнула я. — Я не стану благодарить. Если бы вы действительно выбрали меня, я была бы благодарна. Так что пусть вас благодарят те, кто настаивал на этом выборе. Вы сами, ваша честь, ваши предки, его величество.

Он взялся за дверную ручку.

Мне хотелось крикнуть ему вслед, что я ничего не добивалась. Что не я заставила его подписать договор. Не я обещала Глории брак, детей и комнаты в восточном крыле. Не я сейчас вошла в чужую комнату, чтобы наказать больного человека за собственный выбор.

Но в горле стоял такой плотный, горячий ком, что я не могла произнести ни слова.

На столике у противоположной стены стояла высокая ваза с белыми цветами.

Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы она разбилась.

Просто чтобы что-нибудь разбилось вместо меня. Чтобы этот идеальный, выверенный мир герцога дал трещину. Чтобы хоть что-то перестало подчиняться его безупречному контролю.

Под рёбрами натянулась холодная нить. Та самая, которая вибрировала там, где раньше была пустота. Она отозвалась резким спазмом, словно кто-то дёрнул за невидимый поводок внутри груди.

Ваза дрогнула.

Совсем немного. Так, что я сначала решила, будто мне показалось. Тень на стене качнулась, но сам предмет остался неподвижен.

Потом медленно, с ленивой неохотой, сдвинулась к краю столика.

Фарфоровое дно с тихим, противным скрежетом прошло по лакированному дереву. Звук был едва слышен, но для меня он прозвучал как гром среди ясного неба. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри нарастает давление — не боль, а странное, гудящее напряжение, похожее на статическое электричество перед грозой.

И ваза упала.

Грохот заставил герцога замереть на пороге. Он даже не обернулся сразу. Его плечи напряглись, рука на ручке двери побелела.