Мужчина посмотрел на напарника, испуганно моргнув.

— Простите. Сейчас поправим.

— Не сейчас. Сначала выровняйте полотно. Медленно. Чтобы не было ни миллиметра перекоса.

Они подчинились, суетливо подтягивая ткань.

Меня опустили на носилки. Под шею положили мягкий валик, по бокам закрепили опоры. Ремни легли поверх покрывала — на грудь, бёдра и ноги, фиксируя меня.

Я лежала совершенно неподвижно, глядя в потолок.

Герцог проверил крепления сам. Его пальцы в чёрной кожаной перчатке коснулись ремня возле моего плеча. Он потянул, убедился, что тот держит надёжно, и только потом отступил.

— Несите.

Слуги подняли носилки.

Первые несколько шагов прошли спокойно. Потом они приблизились к двери.

Старший слуга остановился, натужно крякнув.

— Ваша светлость…

— Что?

— Вдвоём мы здесь не пройдём, ваша светлость.

Герцог посмотрел на дверь. Сама рама проходила в проём, но двоим мужчинам не хватало места, чтобы одновременно удерживать её за длинные ручки и не наклонить.

— Поверните боком, — предложил второй. — Приподнимем изножье.

Они начали приподнимать одну сторону.

Мир тут же накренился. Желудок подкатил к горлу.

— Не наклонять, — сказал герцог.

Слуги остановились, тяжело дыша.

— Иначе мы не выйдем, ваша светлость, — объяснил старший, вытирая пот со лба. — Мы заденем косяк и не удержим раму ровно.

— Вдвоём — возможно, нет.

Герцог подошёл ближе.

— Опустите.

Носилки осторожно поставили на пол.

— Ваша светлость, мы можем снять дверь с петель, — предложил один из мужчин. — Это займёт пару минут.

— Пока вы снимете дверь, магистр Вейрен успеет состариться, а мисс Моллард — замёрзнуть.

Он расстегнул пальто, сбрасывая его на руки секретарю, который тут же подскочил, чтобы принять вещь. Под пальто он был в тёмном жилете, ткань натягивалась на широких плечах.

Потом он нагнулся и взялся за носилки сам — одной рукой под раму возле моих плеч, второй ближе к ногам.

— Ваша светлость, позвольте, это наша работа… — начал старший слуга, багровея от стыда.

— Отойдите.

Он поднял меня вместе с тяжёлой рамой так легко, словно носилки были пустыми.

Они не дрогнули. Не наклонились ни на волос. Я даже не почувствовала толчка. Просто я оказалась в движении.

Герцог повернулся боком и шагнул в дверной проём, идеально рассчитав расстояние.

Я оказалась почти на уровне его груди. Видела тёмную ткань жилета, серебряную застёжку на воротнике, каплю дождя, застрявшую в его тёмных волосах. От него пахло холодным воздухом, кожей и той самой пряной горечью, которая кружила голову. Жилет плотно облегал широкую грудь и плечи. Он не напрягался. Он обладал той нечеловеческой, пугающей силой, которая в одно мгновение удержала тонны камня.

— Держитесь, — произнёс он, не глядя на меня, следя за тем, чтобы рама не задела косяк.

— За что? — тихо спросила я. — Ремни держат.

Его взгляд на долю секунды скользнул по мне.

— Справедливо.

Он вынес меня в коридор.

Слуги стояли у стены с такими лицами, словно им только что объяснили, что всё их существование было профессиональной ошибкой.

— Лучше займитесь вещами мисс Моллард, — бросил им герцог через плечо. — Больных вы носить явно не умеете.

— Да, ваша светлость. Простите, ваша светлость, — забормотали они, исчезая в комнате.

Мама бросилась следом за нами, семеня по коридору.

— Куда вы её несёте? Через кухню будет удобнее! Там чёрный ход! У парадного входа могут стоять газетчики! Они всё испортят!

Герцог продолжал идти ровным, широким шагом. Носилки в его руках не колебались ни на волосок.

— Мы выйдем через парадную дверь.

— Но её увидят! Она в домашнем!

— В этом и состоит назначение парадных дверей, мадам. Через них выходят люди. А что вы там сами себе придумали, мне неинтересно.

— Вы не понимаете! У неё волосы не уложены, она лежит на носилках, а на улице…

Он остановился. Прямо посреди коридора.

Носилки по-прежнему оставались совершенно ровными, словно он держал не тяжёлую раму с человеком, а пустую коробку.

— Ваша дочь покидает этот дом, чтобы получить лечение, которого вы её лишили, — произнёс он, и его голос был тише обычного, но от него веяло таким холодом, что мама замолчала. — Это единственное, что сегодня имеет значение. Остальное — не ваше дело.

Мама прижала руку к груди, её лицо дёргалось.

— Я поеду с ней, — выпалила она вдруг.

— Нет.

— Что значит «нет»? Я её мать! Я обязана…

Герцог посмотрел на неё поверх моего тела. Его бирюзовые глаза были абсолютно пустыми.

— Я уже видел, как вы о ней заботитесь. В моём доме за её состоянием будут следить магистр, лекарь и две сиделки. Ваше присутствие не требуется. Но в моей карете для вас места не найдётся.

Мама побелела. Она поняла намёк. Её не пустят не потому, что она мать. А потому что она — угроза.

— Вы не можете запретить мне навещать собственную дочь!

— Могу. И буду, пока мисс Моллард сама не пожелает вас видеть.

Он двинулся дальше.

Я смотрела на потолок коридора. На бурое пятно от протечки. На знакомую трещину у лестницы. На стены дома, в котором прожила несколько лет и который за последние дни превратился в весь мой мир, в мою тюрьму.

Мама шла следом и продолжала говорить, её голос срывался на визг:

— Флорис, ты ведь не позволишь ему так со мной обращаться? Скажи ему! Объясни, что я делала всё ради тебя! Ради семьи! Я просто пыталась спасти Эвелин и детей! Ты не можешь вот так уехать! Ты даже не попрощалась!

Я повернула голову настолько, насколько позволял валик. Посмотрела на неё. На её растрёпанные волосы, на дёргающийся подбородок, на глаза, полные не любви, а страха перед потерей контроля.

— Прощай, мама, — сказала я. Тихо и ровно.

Она остановилась. Всего на мгновение. Её рот открылся, но звук не вышел.

— Газетчики приехали! Они уже окружили карету! — предупредил чей-то голос.

Секретарь торопливо приблизился к герцогу.

— Ваша светлость, перед каретой стоит задержаться. Склонитесь к мисс Моллард, позвольте камерам запечатлеть…

— Нет, — бросил герцог.

Мать бросилась за нами снова, но герцог уже толкнул парадную дверь.

С улицы ворвался сырой, холодный воздух, пахнущий мокрой мостовой и дымом. Герцог забрал свое пальто и набросил его поверх меня, как одеяло. Сам он оставался в рубашке и жилетке, которая стремительно намокала под моросью дождя.

Перед крыльцом стояла большая тёмная карета. Не обычная — широкая, с двойными дверцами и низкой подножкой. Внутри я заметила металлические крепления и мягкую обивку для носилок.

У калитки действительно толпились люди. Несколько соседей. Мальчишки. Десяток газетчиков с магическими камерами на штативах.

Увидев герцога, они оживились. Раздался глухой, низкий звук срабатывающей магии, и белая вспышка ударила в глаза, оставляя на сетчатке тёмные пятна.

Мама вскрикнула за спиной, прикрывая лицо ладонью:

— Я же говорила! Закройте ей лицо! Пледом!

Герцог даже не повернулся.

Он спустился по ступеням. Медленно. Каждый шаг был точным, выверенным. Носилки оставались ровными, словно не он нёс их на руках, а они сами плыли над землёй, подчиняясь его воле.

Я смотрела на его лицо. Он не улыбался. Не пытался выглядеть благородным перед камерами. Не смотрел на газетчиков. Он следил только за ступенями и за тем, чтобы меня не тряхнуло. Его челюсть была сжата, а в глазах горел тот самый древний, хищный огонь, который я видела в тот день под аркой.

У кареты его ждали кучер и ещё один слуга. Они распахнули двери.

Герцог сам установил носилки внутрь, аккуратно вставив раму в металлические пазы, и закрепил их мягкими, но тугими ремнями. Только после этого выпрямился, стряхивая невидимую пыль с жилета.