Белый фарфор разлетелся по паркету. Вода растеклась по полу, образуя мутное пятно, в котором плавали мокрые, измятые лепестки хризантем.

Эдельгейм медленно обернулся.

Сначала посмотрел на разбитую вазу. Затем — на столик у противоположной стены. И только потом на меня.

В его бирюзовых глазах не было удивления. Было внимание. Хищное, сосредоточенное внимание зверя, который учуял запах крови или магии.

— Что это было?

Его голос прозвучал тихо. Опасно тихо.

— Ваза упала, — ответила я. Мой голос вышел хриплым, но ровным.

— Я вижу.

Его взгляд опустился на мои руки, лежавшие поверх одеяла. Пальцы были расслаблены, ладони открыты. Я специально не сжимала их в кулаки, чтобы не выдать усилия. Хотя усилий почти и не было. Достаточно было желания. Желания разрушить эту тишину.

Между кроватью и столиком было не меньше пяти шагов. Пять шагов пропасти, которую я не могла преодолеть ногами.

— Вы её не касались, — констатировал он.

— Как видите, мне это было бы довольно сложно, — парировала я, стараясь, чтобы в тоне не звучало вызова. Только факт.

Он отпустил дверную ручку и вернулся в комнату. Дверь осталась приоткрытой, но он занял собой всё пространство проёма, отсекая коридор.

Подавленность, которая ещё минуту назад делала его фигуру тяжёлой и уставшей, исчезла с его лица. Осталась только холодная, нехорошая настороженность во взгляде. Он стал другим. Более острым. Более драконьим.

— Я только что сказал Глории, что вы не обладаете даром, способным обрушить каменную арку, — произнёс он, подходя ближе.

У меня похолодели пальцы. Не от страха. От осознания того, насколько тонкой стала грань между моей тайной и его подозрениями.

— И?

— Похоже, я поторопился с выводами.

Он остановился возле кровати. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала исходящий от него жар. Драконы всегда были горячее людей. Сейчас этот жар казался удушающим.

— Вы сейчас обвиняете меня в том, что я обрушила на себя несколько тонн камня? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Я пока лишь пытаюсь понять, почему предметы падают в нескольких шагах от женщины, которая не способна до них дотянуться, — ответил он.

Его взгляд скользнул по моим ногам, скрытым под одеялом, затем вернулся к лицу. В нём читался расчёт. Он складывал пазл: моя «случайная» встреча, мое «случайное» спасение, теперь этот «случайный» инцидент.

— Возможно, потому что их плохо поставили, — предложила я слабую версию.

— Ну конечно.

В его голосе прозвучало то самое недоверие, которое я уже слышала под аркой. Сухое, язвительное.

— Сначала вы случайно оказываетесь рядом со мной. Затем случайно бросаетесь меня спасать. А теперь в вашем присутствии случайно падают предметы.

— Вы отвратительны, — выпалила я. Слова вырвались сами, прежде чем я успела их взвесить.

— Зато последователен, — усмехнулся он уголком рта. Усмешка вышла холодной, полной подозрения.

— Знаете, герцог Эдельгейм! Выбирая между вами и здоровыми ногами, я выбираю здоровые ноги! Я выбираю прогулки, ощущение пола под ногами, чувство, что я могу уйти в любой момент, что я могу бежать, танцевать, что я могу обойтись без служанки, чтобы, извините, сходить в туалет! Вы слишком высокого мнения о себе, герцог! Я бы никогда не обменяла свои ноги на вас. Вы этого не стоите! Вы не стоите тех унижений и той боли, которую я пережила в доме матери, часами чувствуя под собой мокрую вонючую простыню. Так что хватит строить из себя желанный приз. Для меня вы просто дополнение к лечению. Не более!

Дверь соседней комнаты распахнулась.

— Это я!

Мелли вбежала так быстро, что едва не поскользнулась на воде, растекшейся по паркету. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Она посмотрела на осколки, потом на меня — всего на мгновение, но я успела увидеть в её глазах понимание. И страх.

Она всё поняла. Вспомнила ту ночь, когда я зависла над матрасом. Вспомнила флакон, подползший к руке.

И сразу солгала.

— Это я поставила вазу на самый край, ваша светлость, — выпалила она, склоняясь в быстром, нервном реверансе. — Когда принесла молоко. Хотела потом переставить, но забыла. Замоталась с уборкой…

Герцог медленно повернулся к ней. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила.

— На самый край?

— Да. Я задела столик подносом. Ваза качнулась, но я решила, что она не упадёт. Это моя вина. Только моя. Прошу прощения.

Мелли говорила слишком быстро. Слова сыпались одно за другим, сбивчивые и путаные. Её пальцы дрожали, сминая край передника так сильно, что ткань побелела на костяшках.

Эдельгейм посмотрел на неё. Потом на меня.

Я молчала. Смотрела в потолок, делая вид, что меня интересует только трещина в штукатурке. Но всем телом ощущала его взгляд. Тяжёлый, сверлящий.

Он не поверил.

По крайней мере, не до конца. Он видел, как Мелли боялась. Видел, как я избегаю смотреть на него. Слишком много совпадений для человека, который привык видеть причинно-следственные связи.

Но доказательств у него не было. Только интуиция. А интуицию в суд не представишь.

— Уберите осколки, — приказал он. Голос был ровным, лишённым эмоций.

— Сейчас, ваша светлость, — Мелли бросилась к шкафу за тряпкой и совком. Она двигалась суетливо, стараясь не смотреть нам в глаза.

Герцог снова направился к двери. Но на пороге остановился. Его рука легла на косяк, пальцы барабанили по дереву короткий, ритмичный стук.

— В следующий раз ставьте вещи устойчивее, Мелли, — произнёс он, не оборачиваясь. — И проверяйте, надёжно ли они стоят. В этом доме всё должно быть на своих местах. И оставаться там, где ему положено.

— Да, ваша светлость, — прошептала Мелли, уже собирая крупные куски фарфора.

Его взгляд встретился с моим через всю комнату.

На секунду время остановилось. В его глазах вспыхнула искра — не гнева, а интереса. Тёмного, опасного интереса исследователя, который нашёл аномалию. Он знал. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Но объяснение было логичным. И придраться к нему было невозможно.

Он оставил это странное висеть в воздухе. Невидимой угрозой. Обещанием того, что этот разговор ещё не окончен.

Затем он вышел.

Дверь закрылась мягко, но окончательно. Щелчок замка прозвучал как точка в предложении, которое мы оба прочитали, но не озвучили.

В комнате стало тихо. Только шуршание тряпки Мелли по паркету нарушало тишину.

— Госпожа… — начала она, не поднимая головы. — Простите. Я не знала, что сказать… Я чувствую, что городила чушь…

— Ты спасла меня, Мелли, — тихо ответила я.

Я смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Внутри, под рёбрами, холодная нить успокоилась, свернувшись в тугой, тёплый клубок.

Ваза разбилась.

И впервые за долгое время я почувствовала не бессилие. А силу. Страшную, неконтролируемую, но свою.

— Сила вернётся, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Герцог. Он будет следить.

Мелли замерла с осколком в руке.

— Что нам делать?

— Ничего, — ответила я, закрывая глаза. — Просто ждать. И учиться как-то ею управлять… Иначе… Иначе, увидев ее, он точно решит, что я обрушила арку, чтобы выйти за него замуж.

Повисла тревожная тишина.

— Вам нельзя ему показывать силу! Ни в коем случае! — робко прошептала Мелли.

Я посмотрела на осколки и медленно кивнула.

— Ты права. Не показывать ему ничего. А когда рядом никого не будет — учиться управлять силой. Потому что в следующий раз ты можешь не успеть меня прикрыть.

— А если он всё-таки увидит?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Тогда он решит, что Глория была права. Что арку обрушила я.

Дверь за моей спиной закрылась. Сухой, тяжелый звук дуба, входящего в косяк, отозвался вибрацией в ладони, которой я всё ещё сжимал ручку.

Я стоял в коридоре, не двигаясь. Внутри меня, под кожей, где обычно текла спокойная, размеренная кровь человека, медленно и тяжело ворочался зверь. Он чувствовал мое раздражение. Он чуял запах озона, лекарственных трав и того странного, электрического напряжения, которое осталось в комнате Флорис.