— Гневался долго, но поделать ничего не мог. Вы ему сказали, что либо портрет будет висеть, либо свадьбы не будет, а вы пострижетесь в монахини и до конца жизни станете молиться за душу невинно убиенного поручика. Против такого ни ваша матушка, ни сама императрица ничего возразить не могли. Вот и князю пришлось смириться.

— Спасибо, что рассказала, Груня, — я отпустила служанку, а сама подошла к портрету.

Вот, оказывается, как.

Портрет написан не художником, а нищим офицером, безнадежно влюбленным в свою модель. У этой любви не было будущего, потому и подпись он не поставил.

Мещерский... Красивая фамилия.

Мне стало жаль и его, и Марию. Может, разреши княгиня Березина этот брак — ее дочь была бы жива до сих пор?

Ноющая боль в груди усилилась. Словно душа Марии все еще была где-то там, внутри меня. И это она сейчас плакала, вспоминая потери.

Но я плакать не буду. Не того поля ягода.

Отвернувшись от портрета, села за стол, придвинула к себе чистый лист и чернильницу. Обмакнула в чернила перо и задумалась. Жить эту жизнь княжной Барятинской совсем не хотелось. Князь Михаил недостоин такой жены. Пусть развлекается со своей Еленой-Вильгельминой. А я... я подам на развод!

И ничего, что для этого придется ехать к самому императору в далекий и снежный Санкт-Петербург. Но для начала познакомимся с графиней Шиловской.

До самого вечера я перебирала письма из почтовой шкатулки. Пыталась узнать, чем и как жила Мария Березина до того, как стала Барятинской: ее связи с родными, кто входил в ближний круг, а кто был всего лишь «коллегой» по службе при Дворе.

Из головы не выходила история, рассказанная Груней. Но, странное дело, в шкатулке не нашлось ни единого письма, ни записочки, ни какой-либо завявшей высохшей розы, которая бы намекнула, что у княжны Березиной был романтический интерес.

Я могу ошибаться, но, видимо, между Марией и Станиславом Мещерским не было ничего, кроме глубоко спрятанных и несбывшихся надежд.

Впрочем, это как раз и не удивляло. Красавица на выданье и обнищавший дворянин. У них не было будущего.

Внезапно в голове будто щелкнуло. И я то ли «вспомнила», то ли услышала мысленный голос. Женский, хорошо поставленный, грудной. Он говорил холодным тоном жестокие вещи:

«Если ты выйдешь замуж за Мещерского, у тебя не будет ничего. Ни-че-го!»

И тут же мой собственный, точнее, голос Марии, дрожащий и полный отчаяния, возразил:

«Зато я выйду замуж по любви, как ты, мама!»

«У твоего отца были деньги, когда я за него выходила! Думаешь, без денег мы были бы счастливы в браке? Думаешь, ты бы росла счастливой в обносках? Посмотри на сестер Станислава. Хочешь такое же будущее своим дочерям?»

У меня по рукам побежали мурашки. Стало вдруг холодно, будто по комнате подул зимний ветер, и я инстинктивно закуталась в шаль.

А сцена из чужого прошлого продолжала разворачиваться в памяти так ярко, словно я была ее участницей.

Хотя, почему «словно»? Я и была ее участницей! Видела все глазами Марии и чувствовала ее боль.

«Прости», — внезапно смягчилась княгиня Березина.

Она была такой же, как на портрете, виденном мной в музее. Моложавая, приятной полноты, с темно-русыми волосами, уложенными аккуратной короной.

Протянув руки, Мария Федоровна обняла свою дочь, точнее меня. Я как наяву ощутила запах ее духов, уткнулась в мягкую грудь и расплакалась.

Разумеется, рыдала не я. Но теперь это были мои воспоминания.

«Конечно, любовь в браке желательна, — услышала я над своей головой тяжкий вздох. Березина провела ладонью по моим волосам. — Но куда надежнее, когда у мужа есть деньги. Ты сама это скоро поймешь».

Я вынырнула из воспоминаний как из проруби, хватая ртом воздух и пытаясь унять бешеный стук сердца.

Последние слова матери продолжали звучать в моей голове.

Похоже, ее прогнозы не сбылись. Деньги Барятинского оказались бессильны сделать его супругу счастливой. Зато на них нашлась другая охотница — баронесса фон Шталлер.

Князь к ужину не вернулся. Впрочем, я не особо горевала. Приказала приготовить себе что-нибудь мясное да поснятнее, с гречневой кашей или, коли найдут, с запеченным картофелем, а то на полупрозрачные тонкие руки, доставшиеся мне от предшественницы, было страшно смотреть.

Повар расстарался — жаркое в горшочке одним запахом вызывало слюноотделение. Правда, на мой вкус соли и пряностей было маловато, зато мяса вдоволь. Я хорошенько подкрепилась, радуясь тому, что не приходится отдыхать после каждой ложки, и уделила время воздушному фруктовому десерту, стараясь не перебирать со сладостями. Этому истощенному телу необходимо восстановить мышечный каркас, а не заплывать жирком!

Затем я долго грелась в фаянсовой ванне, наслаждаясь душистой водой и чаем с медом и травами. Груня разбирала мои волосы, умащивала кожу оливковым маслом с травами и все шептала благодарственную молитву Богородице за то, что «княгинюшка» поправилась.

После всех процедур я улеглась в чистую, пахнущую свежестью кровать на хрустящие простыни и быстро уснула.

Утром вскочила, что называется, с первыми петухами. Сделала разминку, посчитала пульс, убедилась, что он у меня как у космонавта, и продолжила заниматься гимнастикой.

Как и в прошлый раз, помешала служанка. Но к ее приходу я уже почти закончила, так что застала она меня стоящей на одной ноге с руками над головой. Не желая провоцировать сплетни (не будем давать муженьку повода объявить меня сумасшедшей!), я превратила движение в танцевальное па и пробормотала:

— Как же эти нехристи так танцуют? Нет, не получается!

Испуганно покосившись в мою сторону, женщина бочком протиснулась к потухшему камину и на всякий случай перекрестилась. Я промолчала. Ей и так хватит, о чем судачить на кухне.

Кстати, о кухне...

Кухня — это по сути центр дома, место, где собирается вся прислуга и, что важнее, где готовится еда. Кто знает, вдруг Чиччола была не единственной змеей в этом гнезде? Но если так, то ее сообщник (или сообщники) наверняка прячется среди поваров, посудомоек или лакеев.

А потому, отправив Груню к графине Шиловской с самым любезным, но твердым приглашением на ужин, я отправилась проводить разведку на собственной территории.

Спускаясь по узкой задней лестнице, пахнущей воском и старым камнем, я поймала себя на мысли, насколько естественно мое новое тело движется в этих неудобных, по меркам XXI века, одеждах. Одна рука сама собой элегантно подхватывает многослойную юбку, вторая легко скользит по натертым воском перилам. Туфелька выглядывает только самым кончиком, а спина прямая и без давления корсета — это пыточное приспособление все равно болтается на исхудавшей талии как широкий пояс. Память тела — странная штука.

Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда неся шум голосов, запах лука, кипящего бульона и свежего хлеба. Я распахнула ее и замерла на пороге, давая обитателям кухни возможность меня узреть.

Разговор смолк мгновенно. Повар Иван Ильич, дородный мужчина с седыми бакенбардами и лицом, напоминающим вареного рака, застыл с огромным ножом в руке, уставившись на меня выпученными глазами. Две молодые девки-судомойки, красные от жара и пара, ахнули и прижались к стене, будто я была призраком.

Мальчишка-поваренок, чистивший гору овощей, так и застыл с луковицей в одной руке и ножиком — в другой.

— Ваша... ваша светлость? — просипел Иван Ильич, отчего его и без того красное лицо стало пунцовым. — Чем... чем могу служить? Здесь же грязно, сквозняк... вас простудить недолго!

— Ничего, Иван Ильич, — ответила я как можно мягче, делая шаг внутрь. — Просто хотела лично поблагодарить вас за завтрак. Бульон был прекрасен, он вернул мне силы. А вчерашнее жаркое просто божественно.

Я обвела взглядом помещение, стараясь запомнить каждую деталь: огромную плиту, медные кастрюли, блестящие на полках, связки лука и чеснока под потолком.