Никогда не бывала в Греции, даже в те времена, когда соотечественники мотались на Крит за шубами, а позже — за благовониями и оливковым маслом.

Внезапный скрип шагов по гравию вернул меня к действительности. Но это были не шаги Станислава, да и слышались с другой стороны. Я повернулась на звук и увидела трех мужчин в ярких турецких одеяниях.

Они замерли за раскрытыми воротами храма, будто споткнулись. И уставились на меня.

Волноваться было не о чем. В конце концов, турки-мусульмане не посмеют войти на территорию христианского храма, так что я под надежной защитой крестов и распятий.

Но по спине все равно пополз холодок. Уж слишком пристально и откровенно мужчины меня разглядывали.

Я даже потрогала свой платок, которым прикрыла волосы — не выпала ли белокурая прядь? Южные мужчины падки на блондинок. Но нет, прохладный шелк плотно облегал голову и скрывал косы, уложенные в тяжелый узел.

Когда один из мужчин наклонился к своим приятелям и что-то шепнул, не отрывая от меня неприятного взгляда, я не выдержала. Поднялась и, не спеша, чтобы это не выглядело бегством, направилась к храму.

Из раскрытых дверей доносились голоса. Надежные стены обещали защиту. А еще... там был Мещерский, который ни за что не дал бы меня в обиду. По крайней мере, как ценного свидетеля.

Может, он даже почувствовал, что я в нем нуждаюсь. Потому что в проеме дверей показалась мужская фигура, в которой я узнала Станислава. Но не успела я сделать навстречу ему и пары шагов, как ощутила спиной движение воздуха.

Все случилось за долю мгновения. Чужая ладонь зажала мне рот, обрывая зародившийся крик. Я трепыхнулась — и замерла в ужасе, почувствовав у горла холодную сталь.

Еще увидела, как бросился ко мне Станислав, как двое турков остановили его, выхватив ятаганы, и сама рванулась к нему, но замерла, почувствовав резкий укол.

От страха потемнело в глазах.

— Молчи, — прошипели мне в ухо на ломаном русском со странным акцентом. — Иначе умрешь! Кивни, если поняла.

Кончик ножа, царапавший мое горло, был красноречивее всяких слов.

Чувствуя, как все тело покрывается холодным, липким потом, я несколько раз быстро кивнула.

— Иди со мной. Живо!

Бандит (никакой он не турок, это я уже поняла) надавил ножом мне на горло и толкнул в сторону ворот. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

За моей спиной Станислав отбивался от двух нападавших. Судя по звукам, он сумел ранить одного из них, оглушить второго и уже бежал ко мне на выручку. Но не успел.

Бандит вытолкнул меня за ворота, прямо в руки подоспевших товарищей, и я осознала весь масштаб катастрофы.

Здесь стояла крытая повозка, из которой, увидев нас, выскочило сразу шестеро мужчин. Все, как один, в турецких костюмах, с закрытыми лицами. Двое из них держали по длинному кавалерийскому пистолету в каждой руке.

— Станислав! — завопила я что есть мочи, забыв о конспирации. — У них пистолеты!

Бандит зажал мне рот грязной ладонью, от которой несло табаком.

Но вместо того, чтоб замолкнуть, я, наоборот, забилась, затрепыхалась, словно очнулась от ступора, в который меня погрузил страх близкой смерти.

Мои похитители разделились. Основная часть набросилась на Станислава. А двое схватили меня и поволокли, упирающуюся, к повозке. Раздались выстрелы, запахло порохом, ряженые «турки» ругались на незнакомом языке, который я не могла идентифицировать, и явно спешили.

Со стороны храма тоже слышался шум. Кто-то звал стражу. Голосила какая-то женщина. Но никто не бросался меня спасать, никто не спешил ввязываться в драку с вооруженными до зубов похитителями.

А Станислав...

Я даже не знала, в порядке ли он, не ранен ли, не убит. Я не могла оглянуться и посмотреть, потому что была слишком занята: спасала себя сама. Но лязг стали о сталь подсказывал, что Мещерский сражается.

Сообразив, что убивать меня не будут (хотели бы — уже убили), я начала кидаться в разные стороны, стараясь попасть ботинками на деревянной подошве по ногам мужчин. Лягалась, толкалась, визжала так, что у самой закладывало уши, в надежде, что пресловутая стража наконец-то услышит и появится из того укромного места, где она до сих пор пребывает.

Меня буквально доволокли до повозки и начали запихивать внутрь. Тут я, продолжая визжать, расставила руки и ноги, насколько хватило ширины подола, и уперлась ими в дощатые стенки. И плевать, как это выглядело со стороны — в тот момент мне было не до приличий.

Надо сказать, у храма уже собиралась толпа. Зеваки вытягивали шеи, обсуждая происходящее. Но никто не торопился вмешиваться.

А вот похитители торопились. Поэтому один из них, недолго думая, ударил меня по затылку. По всей видимости, рукоятью сабли или кинжала. Узел из волос смягчил удар, однако приложенной силы было достаточно, чтобы в глазах потемнело, а тело обмякло.

Меня наконец впихнули в повозку и швырнули на деревянный пол. Я ударилась плечом и ребрами о жесткие доски. Из груди вырвался стон, но его заглушил треск захлопывающейся дверцы, щелчок засова снаружи и резкий, хриплый окрик, от которого повозка тут же рванула с места.

Это случилось так резко, что меня прижало к противоположной стене.

Оглушенная, я попыталась вдохнуть сквозь боль в боку и подняться. А снаружи стремительно отдалялись крики, шум толпы и звон стали — последние звуки мира, в котором еще оставался шанс на спасение.

Хуже всего, что Станислав не знал, кто меня похитил и где искать. А я не знала, жив ли он.

Мысли метались, как пойманные птицы.

Надо сделать хоть что-то! Прямо сейчас! Второго шанса уже не будет. Это конец!

Адреналин пронзил тело, заглушая боль. Я поднялась на колени, откинула с лица выбившиеся из-под платка волосы и бросилась к дверце.

Ручки внутри не было, просто гладкие доски. Я нажала плечом, но дверь не поддалась. Значит, придется ее выбивать — другого выхода нет.

Повозка неслась по булыжной мостовой, подскакивая на колдобинах, бросая меня из стороны в сторону. Это затрудняло задачу.

Я села напротив дверцы (сидений здесь не было), подобрала тяжелые юбки, чтобы они не мешали, и уперлась ладонями в пол. Дышала прерывисто, считая удары сердца. Раз. Два. Три.

Резко выдохнув, я со всей силы выбросила ноги вперед и ударила в дверь подошвами башмаков.

Дерево глухо ахнуло, но выдержало. Тряска стала еще яростнее, крен опаснее. Я подалась назад, набрала воздуха и — снова! Еще удар! Еще!

Послышался треск. Сердце радостно екнуло. С пятого удара дверь распахнулась. В проеме мелькнул ослепительный солнечный свет, зелень деревьев и — люди.

Не просто люди. Небольшой, но очень представительный кортеж.

Впереди, на красивом белоснежном скакуне с горделиво выгнутой шеей, следовал молодой мужчина. Он был в темно-синем мундире с золотым шитьем, светлые волосы подчеркивали благородные, слегка удлиненные черты лица. Взгляд ясный, прямой, чуть отстраненный — взгляд человека, привыкшего к вниманию и власти.

Когда повозка и незнакомец поравнялись, я увидела, как его брови удивленно поползли вверх. А потом наши взгляды встретились. Всего на миг. На долю секунды.

В синих глазах я прочла не страх, а любопытство. Он видел меня — испуганную, растрепанную, с задранным платьем и диким взглядом. А я смотрела на него — невозмутимого незнакомца с королевской осанкой.

И в этот миг мое тело, уже посланное вперед инерцией отчаянного толчка, вынесло меня из повозки.

Я выпала. Не выпрыгнула, а вывалилась. Неуклюже, тяжело, с развевающимися юбками, прямо на мостовую, под самые копыта белоснежного скакуна.

Раздалось испуганное, пронзительное ржание. Конь под незнакомцем встал на дыбы, сверкая подковами прямо над моей головой. Я зажмурилась, вжалась в камни, ожидая удара, боли...

Но удара не последовало. Только тяжелое фырканье, цокот копыт о булыжник и резкие окрики мужчин.

Я с опаской открыла глаза.