Илья Порфирьевич принялся угощать нас, заявив, что мужу моему тоже нужно попариться, а то «в чём душа держится». Попутно купец похвалил, как на мне выглядит наряд его дочери, и отмахнулся от попыток заплатить:

— Ерунда! Каська моя замуж вышла, раздобрила, ни в одно девичье платье не влезает, а на вас, пани, всё сидит ладно да складно. Я велел вам сложить с собой то, что не ношеное, в пути всё равно что носить, лишь бы чистое. Да и муж ваш уже расплатился. Не так часто удаётся мне на родину весточку передать.

Я промолчала.

Поняла, что Мещерский взялся отвезти какие-то бумаги или даже сувениры — военные корабли не досматривают, а если и будет досмотр, то к человеку с бляхой Третьего отделения сунуться не посмеют. Так что выгода для всех — и для купца, и для «пана Крушинского», и для меня.

Долгий обед проходил для меня вполне приятно — купец оказался мужчиной понимающим, потчевал, но без засилья, зато разговаривал с большим удовольствием, признаваясь, что соскучился по русской речи.

— Тут то на турецком, то на греческом болтают, али вот ещё на немецком. С приказчиками моими о цветах да стихах не побеседуешь, со слугами и подавно. А тут такая милая пани и так чисто говорит по-русски...

— Моя маменька была русской, — выкрутилась я, пробуя рыбный расстегай, к которому подали глубокую чашку наваристой ухи.

— А какого рода? — встрепенулся купчина.

И тут я поняла, что меня уже довольно давно допрашивают, а я сижу, развесив уши!

Понимая, что правду говорить нельзя, я попыталась отмахнуться:

— Род мелкий, вы и не слыхали, поди.

— Может, и не слыхал, а всё же? — Илья Порфирьевич влился в меня внимательным взглядом.

Пришлось судорожно вспоминать знакомые дворянские фамилии и выпалить то, что первым пришло в голову:

— Из Балашовых она была.

— Из Балашовых? А Пётр Александрович вам кем приходится?

— Троюродным дядей! — ляпнула наобум, молясь, чтобы мой навязчивый собеседник удовлетворился ответом.

Однако сделала только хуже. Купчина прямо расцвёл:

— Ох, а как его здоровьице-то? Доходили до меня вести, что Пётр Александрович приболел, хоть и молод ещё, едва тридцать минуло.

Я едва не схватилась за голову, осознав, что приписала себе родство с камергером самого императора. Пришлось кивать, поддакивать и делать вид, будто искренне обеспокоена состоянием дальнего родственника. А сама втайне мечтала сбежать и от улыбок, и от изобильной еды, и от компании хитрого купца, желающего подобраться через меня к важной персоне.

Счастье, что к столу вышел Мещерский — в статском платье, с влажными после купания волосами. Хозяин дома тут же переключился на него.

Пока они обсуждали дела, я дремала в огромном плюшевом кресле и действительно понимала женщин с портретов, уснувших прямо так, в середине дня.

А вот когда купец вышел, оставив нас вдвоём, Станислав внезапно пересел ко мне ближе:

— Пани Марцелина, вам весточка от Анны Гавриловны, — заговорил он на французском. — Желаете сейчас прочитать?

Я встрепенулась — выпрямилась и протёрла глаза, моментально сбрасывая дрёму:

— Весточка?

— Да, — он вложил мне в ладонь крошечный бумажный рулончик, — доставлена ещё три дня назад почтовым голубем.

— Но мы же на Мальте, а Анна Гавриловна осталась в Неаполе, — я недоверчиво развернула тончайший бумажный лист. — Разве голуби могут летать так далеко?

— Наши летают, — улыбнулся Мещерский и пояснил: — У Третьего отделения по всему Средиземноморью есть свои голубятни. Анна Гавриловна обещала держать меня в курсе дел, но из Мессины мы ушли раньше, чем голубь доставил её послание. Поэтому почтарь отправил второго сюда.

— Любопытно… — пробормотала я, вчитываясь в скудный десяток слов и холодея.

Это была почти телеграмма, точнее — голубеграмма. Без знаков препинания и предлогов, дабы сократить объём текста, а с ним и вес бумаги, на которой он написан. Пришлось потрудиться, чтобы понять её смысл:

«Князь подал тайный запрос о твоём поиске. Для всех ты больная. К тебе никого не пускают. Слугам запрещено болтать. Доверяй только Станиславу, но помни — его долг перед Отечеством превыше всего. Будь сильной. А.Г.»

На оборотной стороне нашелся постскриптум:

«Груня числится в розыске как воровка, укравшая драгоценности барыни».

Я так долго, не мигая, смотрела в бумажку, пытаясь осознать написанное, что Мещерский заволновался:

— Марцелина? Вы побледнели...

Я подняла на него остекленевший взгляд:

— Вы... вы знаете, что здесь написано?

— Догадываюсь. Но пока мы опережаем события, так что не о чем беспокоиться...

Оборвав себя на полуслове, он вдруг сжал мою руку с посланием и поднёс к своим губам.

Буквально через мгновение скрипнула дверь: это вернулся хозяин дома. Следом за ним слуга внёс очередной, пышущий паром самовар. А я лишь почувствовала, как пальцы Мещерского пощекотали мою ладонь, пряча бумажку.

Дальнейшее происходило точно во сне. Строки из записки Шиловской продолжали плясать у меня перед глазами, в голове толпились вопросы, но Станислав ясно дал понять: все обсуждения потом, не при свидетелях. Вот и сидела я, сжимая в онемевших пальцах фарфоровую чашку, и смотрела, как дрожит на поверхности чая тёмная рябь. Это дрожали мои руки.

— Пани Марцелина, да вы чаю-то пригубите, — бархатный бас Ильи Порфирьевича вывел меня из глубокой задумчивости. — Он целебный, с чабрецом, силы восстанавливает.

Я машинально поднесла чашку к губам, сделала глоток. Чай был обжигающим и горьким. Я едва не поперхнулась.

— Благодарю, — выдавила, чувствуя, как на меня пристально смотрит купец.

Через стол, небрежно откинувшись в кресле, сидел Станислав. Он вёл с хозяином неторопливую беседу о тонкостях мальтийской торговли. Голос у него был спокойным, но иногда он слишком плотно сжимал челюсти и одним мизинцем отстукивал дробный ритм по резному подлокотнику.

Нервничал? Нет, вряд ли ему знакомо это состояние. Скорее, продумывал нашу дальнейшую стратегию или искал способ вежливо закончить визит.

«Доверяй только Станиславу, но помни — его долг превыше всего».

Слова обожгли сознание, как кислота. Что имела в виду Анна Гавриловна?

...а у вас, пан Крушинский, планы в Петербурге обширные? — продолжил выспрашивать купец, теперь уже не меня, однако всё с тем же навязчивым любопытством.

— Смотря что считать обширными, — парировал Станислав с лёгкой улыбкой. — Семейные дела, наследственные вопросы. Ничего интересного.

«Груня числится в розыске как воровка».

Что будет, если её поймают? Кнут, каторга или ссылка в Сибирь. Нет, этого нельзя допустить.

Я бросила взгляд на Груню. Та грелась у печи и даже не подозревала, что по моей вине стала преступницей.

— Значит, надолго? — не унимался Илья Порфирьевич.

— Настолько, насколько потребуется, — тон Мещерского стал чуть суше.

В комнате повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине. Я больше не могла притворяться, что всё хорошо.

— Извините, — мой голос чуть дрогнул — я... я чувствую усталость. Не показали бы вы, где мне можно отдохнуть?

Купец мгновенно вскочил.

— Конечно, пани! Какой же я нерасторопный. Сейчас, сию минуту!

Он бросился распахивать двери, отдавая приказы служанке. Станислав тоже поднялся:

— Позвольте вам помочь, Марцелина.

Его рука была твёрдой и горячей даже через ткань сюртука. Я с готовностью за неё ухватилась.

Нас проводили в небольшую, но чистую комнату на втором этаже. Как только мы остались одни, я отступила от Станислава.

— Вы знали, что князь объявил Груню воровкой? — выпалила, не давая ему опомниться. — Что нам теперь делать?

Тот никак не выказал удивления. То ли предполагал, что Барятинский именно так и поступит, то ли его не волновала судьба крепостной горничной. Глаза Станислава оставались спокойными, когда он заговорил: