Но тут же я встретилась с ним взглядом. Он стоял совсем близко, у подлокотника моего кресла, и смотрел на меня со странной виной.

— Прости, — услышала я беззвучный шепот. — Прости, что тебе пришлось это пережить. Груня все рассказала.

Я глянула на служанку.

— Ой, княгинюшка, — завыла та пуще прежнего, — что ж вы нас так всех напугал-и-и! Глазоньки-то как закатили-и-и, побледнели-и-и, ручки-ножки холодные, как у покойницы, лежите — не дышите...

— Цыц, дурная! — прикрикнула Анна Гавриловна. — Хорош языком молоть! А ты, Мария, садись чай пить, коль в себя пришла. Нечего тут немочь изображать. Ночь коротка, а успеть надо много!

Повинуясь ее кивку, Станислав занял пустующее кресло. Взял чайную пару и передал мне.

Наши пальцы всего на мгновение соприкоснулись. Нет, на долю мгновения. Но я вновь ощутила тот легкий разряд тока. И снова во мне что-то встрепенулось, будто птица, пойманная в силки.

— Итак, для начала познакомься, Машенька, — голос Шиловской смягчился, когда ее взгляд скользнул по Мещерскому. — Пан Всеволод Крушинский. По совместительству мой племянник, сын моей покойной сестры и твой единственный шанс добраться до России.

Я слушала ее, бессильно опустив руки на колени, и не могла оторвать взгляда от него. От Станислава.

— Я думала... вы мертвы, — сама не заметила, как эти слова сорвались с губ тихим эхом.

Серые глаза, те самые, что я помнила из обрывков чужих воспоминаний, сейчас были так близко, что в зрачках отражалось мое лицо.

— Да, — ответил он после паузы. — Я тоже так думал.

— Значит... Дуэль... смерть... все это было инсценировкой?

Он кивнул. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой веселости.

— Пуля князя прошла навылет, заставив меня потерять много крови, но не задела ничего жизненно важного.

— Почему же вы... — я осеклась, едва не выдав себя, но тут же поправилась, — почему вы мне ничего не сказали?

— Не имел права. Меня ждало заточение в крепости, но вместо нее я попал в Третье отделение. Наш государь посчитал, что мертвый поручик Мещерский полезнее для Отечества, чем живой. И он не ошибся. Под именем пана Крушинского я вхожу в такие места, куда русскому офицеру вход заказан.

Я сглотнула ком в горле. Голос прозвучал хрипло и неуверенно:

— Вы... Вы служите Бенкендорфу?

— Я служу России. А шеф Третьего отделения — лишь инструмент воли государя.

— Но как вы оказались на приеме у Фикельмонов? Это ведь не была... случайность? Анна Гавриловна...

Он покачал головой:

— Тетушка знала, что я там буду по долгу службы. Если бы не ее просьба присмотреть за вами, вы бы меня не увидели. Я наблюдал бы издалека, как делал все эти годы. И просто тешил бы себя мыслью, что вы счастливы в браке...

— Счастлива? — я ощутила легкое удивление. — Вы думали, что... я счастлива?

Такое мне даже в голову не приходило. Что Мещерский скрыл свое существование от Марии лишь потому, что не хотел воскресать из мертвых и мешать ее счастью!

Захотелось схватиться за голову, закатить глаза и заорать, да так, чтобы лопнули барабанные перепонки.

Но я, конечно же, промолчала и даже не двинулась с места.

А поддельный пан Крушинский продолжил:

— Я надеялся, учитывая, как поспешно вы вышли замуж после... той памятной дуэли. Но теперь вижу, что ошибался. Простите ли вы меня когда-нибудь?

Я не сопротивлялась, когда он взял мою руку. Только вздрогнула, ощутив на пальцах горячее дыхание. А он замер, прижав костяшки моих пальцев к губам, и опустил ресницы. Будто хотел удержать это мгновение.

Но вот звякнула ложка.

Хватка ослабла, по губам Станислава скользнула виноватая улыбка, и я, как ребенок, застигнутый у вазы с конфетами, спрятала руки под стол.

Шиповская еще раз звякнула ложкой о чашку, привлекая наше внимание, и сухо, без тени прежней ласковости, произнесла:

— Станислав здесь, моя дорогая, потому что ваш супруг и его любовница по своему легкомыслию и алчности вляпались в историю, которая пахнет не просто адюльтером, а государственной изменой. Они лишь мелкие пешки, но те, кто стоит за ними, не успокоятся, пока не заставят вас замолчать. Покушение у Фикельмонов — красноречивое доказательство их намерений. Теперь, Мария Ивановна, вы видите всю картину. Или ее часть, достаточную для того, чтобы не совершать глупостей.

Я содрогнулась, вспомнив о недавних событиях.

— Князь тоже в этом замешан?

— В том числе, — подтвердил Станислав. — Его используют вслепую, но это не снимает с него ответственности. Ведь он, тот, кто должен вас защищать, сам привел в дом убийц. А баронесса фон Штаппер на крючке у датской разведки, она их агент, и это она натравила на вас местный сброд.

— Но она... Она же родственница Бенкендорфа, — я совсем растерялась. — Вы поэтому до сих пор не арестовали ее?

Вместо него ответила графиня:

— Нет, ее арест ничего не изменит. Наши враги просто найдут другого агента. Но в России они вас не достанут.

В груди все сжалось от холодного ужаса.

— Но у меня же нет документов. Как я покину Неаполь? Как...

— Я обо всем позаботилась. Пей чай, а то стынет. И ватрушку попробуй, они у Ивана Ильича получаются лучше всего. Такие мягкие, сдобные...

Сбитая с толку резкой сменой темы разговора, я поднесла чашку к губам. И снова мой взгляд против воли встретился с глазами Мещерского.

— Нам надлежит изображать супружескую чету, — сказал он просто. — Отныне и вплоть до перехода российской границы вы — моя законная супруга, пани Марцелина. Будьте покойны, я не позволю себе ни малейшего отступления от правил приличия. Клянусь честью офицера. Помочь вам — это мой долг.

«Долг». Какое противное слово.

Вся эта история началась с долга, которым покойная Мария пыталась искупить вину за его смерть. Надуманную вину! Но вот он, жив, и тоже говорит о долге.

Что ж, мне этих людей не понять. Между нами слишком большая пропасть...

Я допила чай и отставила чашку. Руки не дрожали. Напротив, я ощущала странную, ясную твердость. Шок прошел, уступив место трезвому, почти отстраненному принятию.

Да, надо бежать. Спасаться. Начинать новую жизнь. Это понятная цель. Конкретная и четкая.

— Хорошо, — сказала я, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Когда мы отправляемся?

Шиловская и Мещерский переглянулись. В их взглядах читалось уважение, смешанное с удивлением. Они ждали истерики, слез, вопросов. Но не этой холодной решимости.

— Если вы готовы, то прямо сейчас, — сказала графиня, окинув меня придирчивым взглядом. — Надеюсь, вы собрали все необходимое?

Дождавшись моего кивка, она подытожила:

— Что ж, тогда давайте прощаться, Машенька. Станислав о вас позаботится.

Я поднялась.

— Мария, — окликнул, вставая, Мещерский.

— Да? — скользнула по нему вопросительным взглядом.

— Я... я рад, что с вами все в порядке.

Что он имел в виду? Что спас меня на приеме? Или что князь не довел желаемое до конца?

Выяснить я не стала. Просто сухо кивнула:

— Я тоже.

И отвернулась.

Продолжать разговор настроения не было.

С тем же внутренним оцепенением я последовала за графиней в отдельную комнату.

Мне следовало переодеться. Я как-то не учла тот момент, что одежда в этом веке производилась индивидуально. Княгиню будут искать, обращая внимание на ее наряд. Да и все предметы, прихваченные с собой, несли на себе гербы — либо Барятинских, либо Березовских.

До таких мелочей, увы, у меня не дошли мысли, тогда как Анна Гавриловна позаботилась обо всем. Шубу и шляпу с вуалью мне оставили. Вещи были довольно новые и дорогие. Правда, на шляпе закрепили ленту в цветах польского флага, а Груню усадили перешивать на шубе пуговицы.

Дорожное платье, привезенное из России, забраковали:

— Вы едете из Европы, моя дорогая, все должно быть сшито здесь, новое и модное. Ваше счастье, что я предвидела подобный исход и... впрочем, не важно!