— Спасибо, спасибо, княгинюшка, — зашептала Груня, бросая пугливые взгляды в спину уходящему Степанычу. — Век вашу доброту не забуду! Богом клянусь.

— Нельзя Богом клясться, — вспомнила я бабушкину присказку из прежней жизни.

— Лучше помоги мне привести себя в человеческий вид, пока пан устраивает дела с каретой. Умыться и переодеться хочу.

Груня, все еще бледная, уставилась на меня как на призрака:

— А чем умываться-то будете?

— Да хоть бы вот этим, — я указала на жестяной кувшин, прикорнувший на столике.

Он был полон воды.

— Княгинюшка, а разве так можно? — прошептала она с благоговейным ужасом. — Вода небось пресная, а я слышала, на кораблях ее на вес золота берегут!

— А мы пока что на вес княгини ее возьмем, — усмехнулась я, снимая перчатки. — Пока у пирса стоим — успеем. Достань-ка сорочку попроще и теплый капот. И чепец. И косы сделай слабее, голова разболелась.

Пока Груня, бормоча молитвы, копошилась в сундуке, я опустилась на край жесткой койки.

Вода в жестяном кувшине и правда была пресной. А еще прохладной и пахла деревом. Я смочила платок, провела им по лицу и шее, смывая пыль дороги и липкий страх. И ощутила, как остатки дорожного оцепенения отступают.

После переоделась с помощью Груни и терпеливо ждала, пока она расплетет мои волосы.

Голова действительно была немного тяжелой. Может, от бессонной ночи, а может, от дум, коих в ней завелось слишком много.

— Груня, а ты море видела раньше? — спросила я, наслаждаясь тем, как она разделяет мои волосы на пряди.

— Ох, нет, княгинюшка... От одного вида дух захватывает, да и страшно...

— И мне страшно, — призналась я тихо, больше себе. — Сбежали мы от одной беды, а что, если в море ждет другая? Кораблекрушение, например... Или, того хуже, турецкий плен? Я, кажется, в своё время слишком много романов начиталась.

— Что вы, что вы, ваша светлость! — Груня чуть не выронила гребень. — Не думайте о таком, не надо дурными мыслями беду привечать!

— Ладно, ладно, — вздохнула я, успокаивая служанку. — Теперь отдыхать. Дорога вымотала. А остальное... пусть мужчины разбираются.

Отпустив Груню, я легла на койку поверх колючего одеяла и закрыла глаза с твердым намерением вообще ни о чем не думать. Хотя бы полчаса.

И не заметила, как уснула.

Разбудил меня деликатный стук в дверь.

Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Утренний туман пропал, в оконце каюты вовсю светило солнце, и тесное помещение нагрелось так, что меня разморило.

— Марцелина? — из-за двери раздался обеспокоенный голос Станислава. — У вас все в порядке?

— Да! — крикнула я хриплым со сна голосом. Прочистила горло и добавила: — Да, Всеволод, вы можете войти.

А сама быстро села, поправила капот на груди и убедилась, что ноги прикрыты. Не стоит шокировать благородного пана замашками двадцать первого века.

Но Станислав лишь заглянул и, не входя, сообщил:

— У вас есть пара минут. Приведите себя в порядок.

Дверь закрылась. Я настороженно прислушалась к голосам, доносившимся из-за нее. Кажется, там что-то грузили. Потом опомнилась, поспешно натянула чепец, еще раз проверила, что выгляжу как подобает по статусу, и распахнула дверь.

К моему изумлению, там стояли матросы. Под руководством Мещерского они ловко задвинули под койки несколько ящиков. В них были апельсины, лимоны, сыр, оливковое масло, длинные итальянские лепешки, печенье, похожее на галеты, гроздья изюма, вино и... несколько грубых, но очень теплых шерстяных одеял.

Последними внесли корзину угля и маленькую керамическую жаровню, почти такую же, как та, что была в карете.

Я только ахнула:

— Всеволод... вы так внимательны!

— Мне случалось путешествовать морем, — ответил Мещерский, — я знаю, чего нам будет отчаянно не хватать в самом скором времени.

В подтверждение его слов в каюту закатили несколько бочонков с водой и поставили их под стол. Мне стало намного легче — я ведь не раз читала в книгах про дурную воду, протухшую солонину и прочие “прелести” путешествия на деревянном корабле.

Такая забота грела. И пусть предназначалась она вовсе не мне, но в тот момент именно я испытывала благодарность.

Станислав приказал разместить еще какие-то ящики в каморке Груни. Затем взял меня за руку, заглянул в глаза и спросил:

— Марцелина, через полчаса мы покидаем порт. Хотите проститься с Италией?

Я не смогла отказать ни себе, ни ему.

— Конечно...

Голос подвел. Осип в самый неподходящий момент, а сердце забилось, как у девчонки.

В ответ Мещерский улыбнулся. Едва заметно, одними глазами. Но меня от этой улыбки бросило в жар.

Пришлось быстро выдворить пана под предлогом, что мне нужно собраться. Но даже когда дверь закрылась, я продолжала ощущать бой крови в висках и тепло его пальцев.

Отвлекла меня Груня. Она помогла переодеться, затянула шнуровку на моем платье потуже, уложила косы венцом и прикрыла их наколкой.

— Ну вот, княгинюшка, готово. Одевайтесь теплее, на палубе ветер.

Закутавшись в шубку, я вышла из каюты. Станислав ждал в дверях. Увидев меня, он будто очнулся, шагнул немного скованно и подал руку.

Через минуту мы были на палубе. Солнце — солнцем, а здесь и правда оказалось прохладно. Налетевший с моря ветер трепал снасти. Паруса еще не развернули, но капитан и штурман уже стояли на мостике, наблюдая за суетой матросов, наводящих порядок перед выходом.

Я перевела взгляд на город.

Шумный порт, суета, крики, длинный пирс, а выше — на скале, удивительно красивое старинное здание, словно парящее над городом.

— Вилла времен Древнего Рима? — невольно спросила я вслух.

— Замок Арехиса, — отозвался Станислав, — говорят, служил крепостью во времена правления лангобардов!

Я поразились образованности этого мужчины, повернулась к нему, улыбнулась и прижалась плотнее, чтобы укрыться от ветра. Мы все же изображаем супругов и должны быть немного ближе друг к другу.

Он на мгновение застыл, и я почувствовала, как напряглась его рука. Лицо Станислава стало непроницаемым, а в глазах проступила отчетливая борьба между приличиями и тайным желанием.

— Пани Марцелина, — начал он с вымученной улыбкой.

— Но ведь для всех вокруг мы муж и жена, пан Всеволод, — мягко перебила я, глядя ему в лицо. — Стоит вести себя соответственно.

Напряжение медленно спало. Он даже усмехнулся уголком губ и, уже не так скованно, поднес мою руку к губам.

— Тогда позвольте продолжить экскурсию, супруга моя. Вон те развалины у подножия — остатки римского виадук...

Я кивала, делая вид, что слушаю, но взгляд то и дело цеплялся за начало пирса. Там, у самой кромки воды, возникла какая-то неприятная суета. Несколько фигур явно спорили со стражниками, что-то яростно доказывая и тыча пальцами в нашу сторону...

— Станислав! Кажется, нас пытаются остановить! — не выдержав, я оборвала Мещерского. — Посмотрите на пирс. Скажите капитану убрать сходни. Сейчас же.

Тот удивленно замолк. Бросил на берег всего один взгляд и кивнул:

— Оставайтесь здесь.

Не добавляя лишних слов, он развернулся и быстрым решительным шагом направился к мостику.

Я же вцепилась в канат, идущий вдоль борта. Сердце ухнуло, отдаваясь в груди болью и страхом — неужели... это за мной?

Люди, рвущиеся в нашу сторону, выглядели подозрительно. Кажется, здесь я еще ни разу не видела такого пестрого и рваного тряпья. Потертые плащи, странной формы шляпы с обломанными перьями, смешные, набитые хлопком куртки, из которых лезли клочья желтой ваты.

Кроме странной одежды внимание привлекали манеры незнакомцев — в их движениях сквозила буйная, развязная уверенность хулиганов, привыкших к силе, на поясах болтались длинные палашы, а в руках парочка мужчин держала... ружья!

Охрана пыталась их оттеснить, но один из пришельцев, высокий детина, показавшийся мне странно знакомым, отшвырнул в сторону загородившего ему путь стражника. Его взгляд, дикий и цепкий, метнулся вдоль борта нашего корабля и замер... на мне.