Я сидела на полу, обняв колени графини, и в голове у меня медленно прояснялось.

Страх отступал, уступая место холодной, цепкой решимости. Но тут меня осенила новая мысль.

— Анна Гавриловна, — прошептала я, поднимая голову. — Князь... Мишель... в качестве примирения пригласил меня на раут к австрийскому посланнику. Прием дает граф Фикельмон хозяйкой будет графиня!

Графиня замерла, и в ее глазах вспыхнули острые огоньки. Она мягко, но настойчиво освободила свои колени от моих рук.

— Встань, дитя мое. Сейчас не время для слез. Время — для ума, — ее голос вновь обрел стальную твердость. — Этот вечер... да, он может стать для тебя изысканной ловушкой. Отказаться, не оскорбив посланника и его супругу, теперь невозможно. Слишком уж некстати прозвучало это приглашение. Придется рисковать.

Я медленно поднялась с колен и отряхнула складки платья. В груди стало тесно от дурного предчувствия.

— Однако, — графиня подняла указательный палец, и ее тон стал

многозначительным, почти интимным, — я лично побеспокоюсь о твоей безопасности на этом вечере.

— Как? — не удержалась я от вопроса. — Вы будете там?

Она лишь хищно усмехнулась, и эта усмешка не сулила ничего хорошего тем, кто посмеет встать на пути ее обладательницы.

— Оставь это мне, Машенька. Просто доверься старой карге. Мои возможности и связи в этом городе куда больше, чем могут представить твои заморские враги.

Ее пронзительный взгляд буравил меня насквозь. И хотя графиня сидела, а я стояла перед ней, мне казалось, будто она смотрит на меня сверху вниз.

— Слушай меня внимательно, — заговорила она тихо, но четко. — Ты должна вести себя как обычно. Ничем, слышишь, ни единым взглядом не выдавай, что знаешь об открытой на тебя охоте. Улыбайся, болтай о погоде, восхищайся нарядами. Пусть они думают, что ты все еще ничего не подозревающая овечка.

— А слуги? — спросила я. — Чиччолу я уволила, но ведь на кухне...

— И ни в коем случае никаких увольнений! — резко оборвала она. — Никаких чисток. Это как ткнуть палкой в осиное гнездо. Они запаникуют и поторопятся с новым ударом, который мы можем не предугадать. Пусть пока думают, что все под контролем.

Анна Гавриловна поднялась и отошла к камину. Постояла там, барабаня пальцами по мраморной полке и будто бы размышляя. Затем обернулась.

— Теперь самый главный вопрос, Машенька. Есть ли у тебя в этом доме тот, кому ты можешь доверить деликатное дело? Хотя бы одно-единственное существо, в чьей преданности не сомневаешься?

Я задумалась лишь на мгновение. Выбор был небогат, но я давно его сделала.

— Да, — кивнула я. — Моя горничная, Груня. Кроме нее... и вас... у меня никому нет веры.

Лицо графини смягчилось, в уголках губ дрогнуло подобие улыбки.

— Ну, и слава Богу. Хоть одна верная душа. Вот и прекрасно. С этого момента все приказы и распоряжения ты будешь передавать только через нее. Сама же — поменьше ходи по дому без надобности. И никого из слуг, даже самого безобидного поваренка, к себе в покои без Груни не пускай. Кто знает, — она обвела взглядом уютную, но утратившую вдруг безопасность столовую, — сколько из них уже продались иноземным дьяволам за тридцать сребреников.

Шилова хотела еще что-то сказать, но вдруг резко замерла. Ее взгляд, цепкий и настороженный, скользнул к двери, за которой скрылись слуги, и застыл на дверной ручке. Медленно подняв палец, она приложила его к губам. В глазах читался безмолвный приказ: «Тише. Там кто-то есть».

У меня сердце ёкнуло. Кивнув, я, мягко ступая по ковру, беззвучно подошла к двери. Рука, дрожа, потянулась к тяжелой резной ручке. Сделав глубокий вдох, я рывком распахнула дверь.

Из полумрака коридора раздался громкий, болезненный вскрик. В шаге от двери, потирая место между бровей, скрючилась Пронька. Похоже, ручка с той стороны угодила ей прямо в лоб.

— А ты что здесь делаешь? — я впилась в нее взглядом. — Подслушиваешь никак?

Девушка заерзала на месте, ее простодушное лицо залилось густым румянцем.

— Что вы, барыня... и в мыслях не было, вот вам крест! Иван Ильич послал, спросить господ, значит, чаю еще подавать али нет? — затараторила она, глядя куда угодно, только не на меня. — Самовар-то еще кипит!

— Нет, — властно и четко прозвучал за моей спиной голос графини. — Благодарствуйте, мы уже отпили.

Я отступила на шаг, пропуская Анну Гавриловну вперед. Наши взгляды встретились на мгновение — коротко, но красноречиво. «Видишь?» — спросил ее взгляд. «Вижу», — ответил мой.

Графиня направилась к выходу, ее темное платье скользило по полу без единого шороха.

— Я уже ухожу, засиделась что-то, — произнесла она нарочито громко и благостно, будто вернувшись к светской беседе. — Спасибо, Машенька, за угощение и за беседу приятную. Давно я в такой душевной компании не ужинала.

На пороге Шилоовская остановилась, будто вспомнила что-то. Нечитаемым взглядом скользнула по Проньке и все тем же благостным тоном добавила:

— А Ивану Ильичу я лично свою благодарность передам. Он сегодня действительно заслужил.

Намек я поняла, не глупая. И тоже посмотрела на Проньку с умилением:

— Проводи госпожу графиню, а потом живо ко мне. Груне помогать будешь!

Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе. Если эта девица куплена местной мафией или даже самим заказчиком, то тем более не стоит спускать с нее глаз.

Правда вряд ли она оценит задание, которое я ей поручу.

Мне стоило немалых усилий, чтобы скрыть довольную усмешку. Губы так и норовили разъехаться, а в душе разливалось чувство глубокого удовлетворения. Я была невероятно счастлива, что Шиловская на моей стороне. Точнее, на стороне Марии Барятинской, но это ничего не меняет.

Анна Гавриловна — сильный союзник. Хватило одной встречи с ней, чтобы я поняла: она не просто стареющая русская аристократка, переехавшая в Неаполь на ПМЖ. Эта женщина лишь играет роль добродушной графини, греющей косточки на итальянском солнышке. Не дай бог оказаться ее врагом. Тогда вся Коза Ностра покажется сборищем невинных цветочков.

Но сейчас, когда Шиловская взяла меня под крыло, я ощутила себя неуязвимой. Хотя и бдительности терять тоже не собиралась.

До званого вечера у Фикельмонов еще оставалось время. Я решила провести его с пользой: выйти в город, проехаться по местным бутикам и наконец-то полной грудью вдохнуть воздух чужой эпохи.

Выезд назначила на следующий день. Помогая мне с вечерними процедурами, Груня тараторила без умолку. Рассказала, что у меня есть и модистка личная, и ювелир, и даже куафер. Все они по первому зову придут в особняк, чтобы предложить свои услуги. Но я жестом остановила ее:

— Сами поедем. Засиделась я что-то, хочу свежим воздухом подышать.

На самом деле у меня давно уже руки чесались от желания выйти “в люди”. Услышать, как цокают мои каблуки по древним камням мостовой, увидеть улицы, заполненные экипажами и пестрой толпой, почувствовать запахи, которых давно нет в моем времени.

— Наверное, стоит напомнить князю о моем содержании, — я задумчиво постучала пальцами по губам. — Негоже ехать в город с пустым кошельком.

— Княгинюшка, — робко напомнила Груня, — так вы же изволили давно никуда не выезжать и денег не тратить. А Карл Карлович исправно монеты и ассигнации от князя приносил и Чиччоле передавал, а она, как вы приказали, в шкатулку вам складывала.

— Так, а шкатулка где? — я ощутила всплеск подозрительности.

— Да вон там и стоит, в нижнем ящике, — горничная указала на бюро из красного дерева.

Ящик оказался закрытым на ключ, который, видимо, прихватила Чиччола. Пусть ей и на том свете икается. Пришлось взломать замок и на ящике, и на шкатулке перочинным ножом. Но внутри, к моему разочарованию и Груниному ужасу, ничего не нашлось.

— Вот окаянная! — высказалась Груня в сердцах и тут же ойкнула, вспомнив, что рядом стоит госпожа. — Простите, княгинюшка, но душа не терпит!