Дорожный наряд из тонкого жемчужно-серого сукна с отделкой из темно-голубого бархата пленил меня в первую же секунду. Я восхитилась еще больше, когда поняла, что это платье — трансформер. В рукава были продеты шнурки, с помощью которых легко менялась их форма. Воротничков к платью прилагался целый набор — от строгой “стоечки” до легкого обрамления декольте. Даже юбка имела дополнительные пуговицы, с помощью которых ее можно было сделать длиннее или короче.

Очень, очень продуманный наряд, который камеристка графини в пять минут подогнала по моей фигуре с помощью крючков и лент.

Ботинки мои одобрили, как и перчатки, и теплую индийскую шаль. Саквояж пришлось заменить на похожий, но без опознавательных знаков. Весь багаж переложили в сундук, и графиня лично меня просветила:

— Тут белье, немного одежды, сладости, безделушки и книги. Никто не поверит, что молодая семья едет из Неаполя без сувениров и гостинцев.

Я ахнула:

— Анна Гавриловна, это же невероятно хлопотно и дорого! А я не знаю, когда смогу вас отблагодарить!

Графиня отмахнулась:

— Главное, чтобы ты доехала в целости, Машенька. Остальное — все мелочи. Потом сочтемся. Но чует сердце, просто так вас не выпустят, слишком много ты знаешь. Так что будь очень внимательна! На постоялых дворах от Станислава не отходи, он тебя защитит.

Она вручила мне бархатный кошелек, в котором звякнули монеты, и добавила:

— Все бумаги уже у него. Если вас остановят, стреляй глазками, улыбайся. Полячки обычно не только красавицы, но и весьма раскованные дамы. Еще постарайся говорить только по-французски или по-немецки. Сама знаешь почему.

Я молча кивнула.

Причины ее беспокойства лежали на поверхности. После присоединения Царства Польского к России государь усиленно пытался объединить русское и польское дворянство, но не преуспел. Поляки продолжали добиваться автономии, причем нередко самыми кровавыми методами. Зато для шпионов всех мастей польский кунтуш стал отличной маскировкой.

Но мне сейчас было не до исторических справок. Предупреждение Шиловской осело в груди холодком. А если она права, и местная мафия станет преследовать нас со Станиславом? Отныне любой встречный — будь то случайный прохожий, конюх или пограничный офицер — мог оказаться наемным убийцей.

— Ну, с Богом! — Анна Гавриловна перекрестила меня на дорожку.

Потом резко выдохнула и прижала к себе.

Я замерла, ощутив твердые объятия этой немолодой, но такой волевой дамы. В мое время она наверняка бы добилась больших высот в бизнесе или в политике, а может, и там, и там.

— Ох, Машенька, — она сухо клюнула меня в лоб. — Даст Господь, еще свидимся. А нет, значит...

Не договорив, Шиловская оттолкнула меня и отвернулась. Но недостаточно быстро, чтобы скрыть повлажневшие глаза.

— Анна Гавриловна... — я растерялась.

— Все, — глухо сказала она и махнула рукой. — Уходи!

Я замерла лишь на секунду. Шагнула к дверям, но тут же сделала решительный шаг назад, к Анне Гавриловне. На этот раз сама ее обняла, мою единственную подругу, защитницу и наперсницу в этом мире. И, не стесняясь выражения чувств, поцеловала в обе щеки. Морщинистые и мокрые от набежавших слез.

— Свидимся! — выдохнула, отпуская ее и отступая к дверям. — Обязательно свидимся!

А потом позорно сбежала, потому что у самой горло сжалось от подступающих рыданий.

Я уже и не помнила, когда меня так одолевала тоска. Наверное, в первые дни в этом времени, когда поняла, что все, к чему привыкла и что любила — утеряно. А сейчас в груди щемело от мысли, что приходится покидать эту женщину.

Я была с ней знакома недолго, но срок не имел значения. Она люби Марию как дочь. Настоящую Марию.

А мне повезло почувствовать эту любовь. Пусть так, обманом, урвать от нее кусочек и на короткий миг ощутить себя под материнской защитой...

Виллу Дорато я покидала, крепко сжимая зубы и давя слезы. Два дюжих лакея вынесли мой дорожный сундук. Следом шла переодетая Груня. Ее нарядили в форму камеристки Анны Гавриловны и поношенный полушубок.

Девка таращила глаза, но молчала. Ее попытка устроить истерику с причитаниями провалилась — графиня надавала моей служанке оплеух и велела замолчать, иначе дуру просто зарежут, а мне приставят более толковую камеристку. После этого Груня стиснула зубы, но смотрела только в пол, опасаясь поднять глаза на хозяйку дома.

Станислав, одетый с той же роскошной небрежностью польского пана, проводил меня к большой дорожной карете и усадил на устланный ковром диванчик.

Мы не говорили, он все делал сам.

Сам поставил в ноги тяжелую грелку, полную угля. Закутал меня до пояса медвежьей полойостью. Показал, где в двери прячется фляга с горячим чаем и фляжка поменьше — с померанцевой настойкой. Сам подпихнул в карету Груню с корзиной дорожного припаса и, поцеловав воздух над моей перчаткой, закрыл дверь.

Я вдруг ощутила себя не то ценным грузом, не то преступницей, конвоируемой в столицу. Впрочем, слезы, вызванные прощанием с Анной Гавриловной, уже высохли. А оплакивать свою судьбу я не собиралась. Да и что там оплакивать? Молодая, красивая, почти здоровая — жить и жить. Надо лишь решить небольшую проблемку: избавиться от врагов и от мужа.

С этими мыслями я посмотрела в окно.

Там царила глубокая ночь, но двор освещали газовые фонари. В их слабом рассеянном свете я увидела Станислава. Он отошел от кареты, вскочил на коня и махнул рукой. Это, видимо, был сигнал, потому что экипаж тут же тронулся.

Я бросила последний взгляд на дом, в котором по сути родилась для этого мира. И не отрывалась, пока карета не выехала за ворота. А там...

Там ждала дюжина всадников с зажженными факелами.

Похоже, это наше сопровождение, точнее, конвой. Будто я и вправду государственная преступница!

Мороз пробежал по коже, заставляя плотнее закутаться в медвежью полойость. Но выбора у меня уже не было. Я решила отдаться в руки судьбы — будь что будет. Откинулась на обитую бархатом стенку и прикрыла глаза.

Вскоре мерное покачивание кареты и монотонный перезвон подужных колокольчиков сделали свое дело. Сознание поплыло, тяжелые мысли о будущем отступили, а мир сузился до темноты за закрытыми глазами, ритмичного скрипа рессор и тепла от медвежьей полости. Я не заметила, как уснула.

Пробуждение было внезапным.

Карета дернулась и замерла с таким креном и скрежетом, что меня чуть не сбросило с диванчика.

Воздух за окном взорвался хаосом звуков — оглушительный ружейный залп, взбешенные крики мужчин, дикое, пронзительное ржание лошадей и тут же, рядом, леденящий душу визг Груни.

Сердце провалилось в пятки, а потом рванулось в горло, бешено колотясь. Я инстинктивно вжалась в сиденье, пытаясь сообразить, что происходит. За окном все так же стояла глубокая ночь, а вдоль дороги виднелись черные силуэты деревьев.

Город остался позади. Значит, это не проверка на заставе. А... нападение?!

Мысль пронеслась обжигающей молнией, но мозг, затуманенный сном, отказывался работать. В ушах стоял оглушительный гул, тело одеревенело. Я не понимала, что делать. Защищаться? Но как?!

Взгляд заметался по карете, наткнулся на флягу с чаем. Тяжелую, медную. Без единой мысли, движимая инстинктом, я рванула ее из гнезда и сжала в обеих руках, как дубинку.

И сделала это вовремя.

Дверца кареты с моей стороны с грохотом распахнулась. Внутри ворвались клубы холодного ночного воздуха, крики и запах пороха.

В проеме, на фоне беззвездного неба, возникла мужская фигура. Лицо было скрыто черным платком, а сверху низко на лоб надвинута шляпа.

Я не видела глаз, но всем нутром ощутила угрозу. Не раздумывая, с силой, на какую только была способна, рванулась вперед и со всего размаху ударила тяжелой флягой прямо в то место, где должна быть переносица.

В ответ раздался глухой хруст. Фляга отдалась в ладонях тошнотворной вибрацией, будто я разбила тыкву. А незнакомец коротко булькнул и вдруг осел, исчезнув из поля зрения.