— Вы не о ней должны беспокоиться, а о себе. На вас идёт охота, Марцелина, поэтому я делаю всё, чтобы доставить вас в Петербург живой и здоровой. Вы очень важный свидетель.

— Свидетель? — я немного опешила. — Но... мне казалось...

Я замолчала, не давая сорваться словам, о которых потом пожалею.

Что мне казалось? Что между мной и Мещерским есть нечто большее, чем деловые отношения? Что он согласился сопровождать меня и оберегает из-за каких-то чувств? Похоже, я поторопилась с выводами. То, что он когда-то был влюблён в княжну Березину, вовсе не означает, что он всё ещё любит княгиню Барятинскую.

— Сосредоточьтесь на вашем долге, — добавил он, пока я пыталась справиться со смятением. — Вы должны предстать перед императором и дать показания против датской короны. Всё остальное — второстепенно.

От этих слов защемило в груди.

— То есть... вы заботитесь обо мне только ради этого? — прошептала я, не веря своим ушам. — Я для вас просто важный свидетель?

Станислав промолчал.

Я отступила, чувствуя горечь. Его молчание было слишком красноречивым.

Значит, всё-таки обманулась. Несмотря на свой опыт и самоуверенность, поверила в то, чего нет. Приняла банальную вежливость воспитанного мужчины за нечто большее, как юная княжна, брошенная в пучину интриг и брака.

Но если ей простительно, то мне — нет. Я уже не в том возрасте, чтобы вот так поддаваться чувствам от одного только взгляда...

Меня бросило в жар от осознания собственной глупости. Но внезапно каменная маска на лице Мещерского дрогнула. Он сделал шаг вперёд и схватил меня за плечи — нежно, но так, что не вырваться.

— Вы для меня — причина, по которой я выжил! — его голос впервые сорвался. — Но мы оба несвободны. Вы всё ещё... замужем, а я — женат на Отчизне. Какие бы чувства я ни испытывал к вам — моя кровь и честь принадлежат только ей. Всё, до последней капли.

Скажи мне подобное мужчина в моей прошлой жизни, я бы рассмеялась ему в лицо. Ведь это просто напыщенные слова — и не больше. Однако что-то отчаянное во взгляде Станислава заставило меня задохнуться. Он знал куда больше, чем говорил.

И дело было вовсе не в том, что княгиня Барятинская по меркам своей эпохи совершила преступление, когда решила сбежать от мужа. Он ведь тоже преступал законы чести, помогая мне в этом деле. Но только сейчас я наконец-то с отвратительной ясностью поняла: эта помощь была вовсе не ради спасения возлюбленной от ненавистного мужа.

Нет, и он, и Шиповская видят во мне лишь тот самый «винтик», которым можно перевернуть расстановку сил на политической арене. И это не преувеличение. Я сама думала об этом, когда окунулась в воспоминания Мари и прочитала письма, спрятанные за портретом. И датский трон, так яростно пытающийся устранить меня чужими руками, тоже с ними согласен.

Станислав ждал ответа. Его ищущий взгляд скользил по моему лицу, говоря, что он ждёт от меня понимания. А я судорожно пыталась вспомнить, к чему приведёт брак княжны Александры и принца Фридриха. Или, наоборот, как изменится история, если этот брак не случится. Но то ли была слишком взволнована близостью Мещерского, то ли моих знаний оказалось недостаточно — ничего толкового в голову не пришло.

Выдохнув, я заставила себя вернуться в реальность. Глянула на Станислава уже без прежнего трепета. Долг так долг. Но у него долг перед родиной, а я, кроме себя любимой, никому ничего не должна.

— Тогда скажите, — потребовала, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, — что будет дальше? Что вы собираетесь делать, когда мы прибудем в Петербург?

— Передам вас в надёжные руки, — проговорил он, копируя мой сухой тон. — Ваше свидетельство должно достичь ушей императора.

— Чтобы что? Расстроить брак младшей княжны?

— И это тоже.

— То есть дело не только в браке, — я ухватилась за эту мысль. — Есть что-то ещё, да? Что-то более важное?

Он прищурился, словно раздумывая, насколько можно мне доверять. Или насколько я умная и проницательная, чтобы оценить его ответ. А я почти перестала дышать: вот оно, сейчас он скажет настоящую причину моих мытарств!

— Если этого брака не будет, — заговорил он, выделяя каждое слово, — то не будет союза с Данией. Сейчас России намного важнее заручиться поддержкой Пруссии.

Я даже не моргнула, хотя почувствовала неприятный укол. Пусть Станислав и расставил все точки над «и», в глубине души я продолжала надеяться, что у нас ещё что-то может случиться. Однако он дал мне подсказку. Пруссия, ну конечно, как я могла забыть! Нынешняя императрица России — дочь императора Пруссии. Это же очевидно, что два престола хотят укрепить свои связи! И как это делается обычно? — разумеется, через брак. Но если не с Фридрихом Гессен-Кассельским, то с кем?

Я не могла не спросить:

— Хотите сказать, на руку княжны Александры есть претендент со стороны Пруссии, и моё свидетельство качнёт чашу весов в его пользу?

— Я хочу сказать, что вы отчаянно нужны в России, Мари, — отрезал он всё так же тихо и чётко.

В его глазах больше не было ни капли тепла, ни намёка на чувства. А чёрные зрачки напомнили мрачные коридоры Третьего отделения, о которых я когда-то читала. Сразу вспомнилась знаменитая камера «для особых свидетелей» в Алексеевском равелине, и захотелось передёрнуть плечами.

— Вот, значит, как, — пробормотала я, отворачиваясь от Станислава, чтобы спрятать эмоции. — Теперь понятно, почему вы вызвались мне помочь. Признаться, я на секунду поверила, будто дело во мне. А выходит, вы преследуете свои цели...

Он мог возразить.

Мог, но не возразил, хотя я ждала целую минуту, давая ему последний шанс доказать, что я неправа.

Так напряжённо, кажется, я ещё никогда не вслушивалась в тишину. Ну издай ты хотя бы вздох! Нет, ничего. Он даже не коснулся меня, просто стоял и молчал, глядя на мой затылок.

И тогда я продолжила, с трудом сдерживая едкую злость, рвущуюся в каждом слове:

— А что, если я скажу, что всё выдумала? Что не было никакого предсказания Ленорман и нет ничего, что могло бы помешать браку Александры и Фридриха?

Пол скрипнул, когда Станислав переступил с ноги на ногу. Но в этот момент в комнату постучали, заставив нас обоих обернуться к двери.

— Пан Крушинский! Пани! — голос Ильи Порфирьевича за дверью звучал неестественно громко и напряжённо.

Станислав мгновенно выпрямился, в его глазах отразилась боевая готовность. Он молча указал мне пальцем на кресло, веля сидеть. Сам подошёл к двери и приоткрыл.

— Что случилось?

Я увидела в щель раскрасневшееся, встревоженное лицо хозяина дома.

— Извините, что беспокою... Только что от друга из портовой конторы посыльный прибежал — в порт входит судно под датским флагом. Их немного задержат с досмотром, но...

Я стиснула руки.

В глазах купца читалось уже не праздное любопытство, а деловой расчёт. Похоже, он знал, что принимает в доме не просто офицера с женой, а... кого? Кем ему представился Станислав? Что рассказал и показал? Я не знала. Но предупреждение было важным.

— Прошу прощения, пани Марцелина, — Станислав снова стал строгим и безжалостным, как тогда, на дороге, — отдыхать некогда. Мы должны покинуть порт до того часа, когда датчане сойдут на берег.

— Не смею возражать, пан, — процедила я, понимая, что ответа на свой вопрос уже не услышу.

Собрали нас стремительно.

Недосохшее бельё связали в узлы, следом вынесли «девичий сундук», какие-то корзины, плетёные короба — я не вникала. Молча укуталась с головы до ног в плащ с глубоким капюшоном, забралась в экипаж, молясь, чтобы в порту меня не узнали.

— Княгинюшка, — Груня попыталась впихнуть мне в руки пирожок, — поешьте, вы за обедом пару крошечек всего проглотили.

Я посмотрела на выпечку и только тогда поняла, что дрожу. От одного вида пирожка затошнило.

— Съешь сама, коли хочешь, — пробормотала я, плотнее укутываясь.

Однако Мещерский вдруг накрыл мои руки своими, улыбнулся и произнёс тоном заботливого супруга: