Что ж, цвет подобрала правильно. Холодноватый лазурный сделал лицо ярче, подчеркнул блеск глаз и золотое сияние волос. Платье закрытое — чтобы не показывать мужу и его любовнице болезненную худобу, зато с изысканными бледно-золотистыми кружевами у горла. Вот так, немного вычурно для дневного приема, но роскошно и очень по-русски. Князю явно стоит напомнить об императорском Дворе и связях супруги.

Для полной картины не хватало украшений.

— Груня, шкатулку с драгоценностями сюда! — распорядилась я уверенно, хотя уверенности не чувствовала.

Служанка вскоре принесла укладку — просторный дорожный сундук, полный шкатулок и мешочков. Я присела в кресло и, помня, что времени мало, просматривала содержимое мельком.

Бриллианты днем — нельзя, моветон. Аквамарины? Сюда подойдут, но слишком крупные. А вот нежный комплект из голубой шпинели — берем! И... что это тут? Фрейлинский шифр?

Я с благоговением взяла в руки голубой шелковый бант с серебряным вензелем в виде первой буквы имени императрицы.

Такие шифры служили, чтобы выделить фрейлин среди обычных дам Двора. А получали их девушки лично из рук императрицы, обычно в неофициальной обстановке. Прикалывали на платье и закрепляли с помощью голубой ленты, завязав ее бантом.

Помнится, бывшая фрейлина имела право носить этот знак отличия до конца своей жизни. Вот и прекрасно! Приколем к плечу, чтобы кое-кто не забывал, что его супруга не девчонка из деревни.

— Груня, я готова! — усмехнулась, бросая взгляд на свое отражение, и выпрямилась. — Веер подай и проводи в гостиную.

Вот, не сомневаюсь, раз у столь аккуратной дамы, как княгиня Мария, есть тонкие серьги, брошь и браслет с редкой голубой шпинелью, значит, и веер подходящий найдется.

Нашелся! Экран из голубого муара, пластины из сандалового дерева, еще и украшен гербом князей Барятинских. Как раз то, что нужно.

Вместе с веером Груня подала перчатки, поправила короткий шлейф у меня за спиной, и я чинно отправилась следом за ней.

Идти пришлось недолго. Горничная отворила передо мной высокую двустворчатую дверь и отступила с почтительным книксеном. Глубоко вдохнув, я расправила плечи под тяжелым шелком платья и... переступила порог.

Комната, залитая тусклым зимним светом из высоких окон, показалась мне полем грядущей битвы. И противники мои уже заняли свои позиции. Князь Михаил стоял у камина, опираясь локтем о мраморную полку и делая вид, что греется. Баронесса Елена фон Штаппер восседала на краешке кушетки цвета спелой сливы, ее изумрудное платье ярким пятном горело в полумраке.

Воздух здесь тоже был густым, но не от роз, а от неестественной напряженности и дорогого табака, который, судя по всему, только что курили.

Я сморщила нос. Никогда не любила курильщиков. Придется “дорогому Мишелю” либо бросить эту дурную привычку, либо курить где-нибудь в другом месте. А не травить домочадцев.

На столике между камином и кушеткой стояли бокалы с холодным лимонадом и тарелка с тянучками. Сдвинутые в сторону, словно неугодные.

Интересно, кто-то из этих двоих понял намек?

А слуги, судя по всему, на стороне несчастной княгини — ничего съедобного в комнате больше не видно, хотя одевалась я долго.

— Машенька, дорогая моя! — первым нарушила молчание баронесса.

Она порывисто поднялась и сделала несколько шагов ко мне, протягивая руки с выражением преувеличенного, слащавого ужаса на идеальном лице:

— Мы так испугались, когда Мишель сказал... Боже правый, ты же чуть не отправилась к ангелам! И как ты решилась встать с постели? Ты должна беречь себя!

Ее пальцы в лайковых перчатках схватили мои руки с такой силой, будто хотели переломить кости. В огромных зеленых глазах плескалась не забота, а жгучая ревность, плохо скрываемая под слоем светской любезности. Елена с ног до головы окинула меня оценивающим взглядом, и я заметила, как ее зрачки на мгновение сузились от разочарования. Она явно ждала увидеть полуживую развалину, а не женщину в роскошном платье, с гордо поднятой головой.

А я вдруг вспомнила, кто она. В голове будто щелкнуло, открывая шлюз в память княгини Марии.

Елена Вильгельмина фон Шталлер, урожденная Бенкендорф. Родственница того самого Бенкендорфа — шефа жандармов при Николае Первом и главного начальника третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии!

Ох, вот это меня угораздило...

А впрочем, почему меня-то? Это "дорогого Мишеля" угораздило. Потому что в памяти тут же всплыли нелицеприятные отзывы современников о князе Бапятинском:

...С виду любезный и приветливый человек, но в глубине души — эгоист. И эгоист в грубой форме.

...Втащен на должность на женском шлейфе.

Правда, высказывались они так не о том Мишеле который сейчас стоял у камина. А о нем будущем — том, кем он станет спустя годы после смерти жены.

Я не стала отвечать на фальшивую тревогу соперницы. Вместо этого мягко, но неуклонно высвободила руки из ее цепких пальцев. Повернулась к камину, где стоял муж, и позволила своему новому, молодому лицу расплыться в самой нежной, самой влюбленной улыбке, какую только смогла изобразить после недолгих тренировок у зеркала.

— Мишель, дорогой, — голос мой прозвучал тихо, но четко, с легкой, почти интимной ноткой. — Прости, что заставила ждать. Но ты же понимаешь, я просто не могла явиться в неглиже перед нашей гостьей.

Я подошла к князю так близко, что уловила запах одеколона и табака, и положила руку ему на рукав. Жест был неприлично фамильярным для светской обстановки, но именно этого я и добивалась.

Князь Михаил откровенно опешил. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло неподдельное изумление, смешанное с любопытством. Он привык к тихой, покорной мышке, а не к этой внезапно расцветшей ослепительной женщине, смотрящей на него с обожанием. Он даже выпрямился, и на его губах появилось что-то вроде растерянной, но польщенной улыбки.

— Мари... — начал он, слегка смутившись. — Ты выглядишь... прекрасно.

— О, это все благодаря тебе, мой герой! — воскликнула я, еще больше приблизившись и игриво поправляя несуществующую складку на его шейном платке.

Краем глаза я видела, как Елена застыла на месте, ее улыбка заледенела, а пальцы стиснули складки платья.

— Твоя забота, — выдохнула я едва ли не в губы Мишелю, кокетливо взмахивая ресницами, — твое решение привезти меня в этот восхитительный край... Я чувствую, как силы возвращаются ко мне с каждым твоим взглядом!

Я повела его к дивану, усадила рядом с собой, не отпуская его руки. Мы должны были выглядеть как идеальная, любящая пара, только что пережившая страшное испытание. Баронесса, оставшись стоять посреди гостиной, нервно огляделась. Она явно чувствовала себя третьей лишней. Теперь, утратив роль «близкой подруги», моя соперница не понимала, что делать. И это было очень заметно.

— Я уже и забыла, каков вкус у шоколада, — продолжала я, томно обмахиваясь веером. — Мишель, вели, пожалуйста, подать нам шоколаду. И великолепного печенья, которое так любишь ты. Мы должны отпраздновать мое возвращение к жизни!

Князь, все еще находясь под впечатлением от моего преображения и внезапной любвеобильности, кивнул лакею, стоявшему у двери. Елена, наконец, нашла в себе силы подойти и занять место в кресле напротив. Ее лицо было бледной маской, но по напряженной шее и бегающему взгляду я понимала — она с трудом сохраняет спокойствие.

Завязался невыносимо вежливый, полный скрытых уколов разговор о погоде, о последних новостях из Петербурга. Баронесса пыталась вернуть инициативу, снова заговорив о моей «ужасной болезни», но я каждый раз мягко переводила тему на «заботу моего обожаемого супруга».

И тогда, в момент короткой паузы, когда лакей как раз расставлял фарфоровые чашки, я произнесла это. Спокойно, словно речь шла о смене белья, глядя прямо в лицо супруга сапфировыми глазами княгини Марии, широко раскрытыми от мнимой наивности.