Но не успели мы покинуть палубу, как с фелуки, уже подошедшей на расстояние голоса, раздался окрик на ломаном итальянском:

— Корабль! Назовите себя и вашу цель в османских водах!

Я задержалась в дверях и оглянулась.

Увидела, как капитан «Сокола» шагнул к поручням и поднёс ко рту рупор. Но прежде чем он успел открыть рот, вперёд плавно выдвинулся Станислав.

— Русский военный бриг «Сокол», следует из Мессины в Константинополь с дипломатической почтой, — заговорил он ровным тоном, ничуть не волнуясь. — Капитан, предъявите, пожалуйста, ваши полномочия для задержания судна под российским флагом.

Ответом стала короткая пауза.

Я толкнула Груню вперёд, в полумрак коридора, сделала шаг за ней, но дверь не закрыла. Лишь притворила настолько, чтобы скрыться за щелью, и припала глазом к узкой полосе света.

Оставаться в неведении я не собиралась, как и пускать ситуацию на самотёк. Мещерский — Мещерским, но тут речь идет и о моей жизни тоже.

Несколько минут шли переговоры. Затем фелука, лёгкая и верткая, как водомерка, ловко приткнулась к нашему борту. Я ощутила мягкий удар, когда она стукнулась о брёвна корпуса.

На палубе «Сокола» вновь воцарилась тревожная тишина. Не абсолютная. Её нарушали скрип канатов и плеск воды.

Я вытянула шею, встала на цыпочки и через несколько долгих, безумно нервирующих мгновений увидела, как из-за перил показалась сначала чалма, потом смуглое, бородатое лицо с тяжёлым, подозрительным взглядом.

Османский офицер невысокого чина, если судить по скромному шитью на камзоле, поднялся на борт. Двигался он с ленивой грацией сытого хищника. Как человек, облечённый властью.

За ним, громко топя, высыпала охрана — четверо рослых солдат в синих мундирах и писарь. Они недвусмысленно придерживали эфесы. Ещё не открытая агрессия, но уже и не тонкий намёк. Команда брига тоже это заметила. Лица у тех, кто стоял боком ко мне, сразу посуровели.

Офицер из-под полуприкрытых век глянул на палубу. Взгляд у него был неприятный, оценивающий. Будто он пришёл на рынок скот выбирать. А когда заговорил, я передёрнула плечами: его итальянский оказался грубым, с гортанным акцентом, резавшим слух.

— Ваши бумаги? — бросил небрежно, как кость собаке.

Мещерский протянул свёрток документов, но офицер Порты в них даже не заглянул, просто передал стоявшему позади писарю с деревянной дощечкой. Тот начал бормотать, сверяя записи. А сам офицер продолжил обшаривать взглядом палубу, будто что-то искал.

Его чёрные, блестящие, как маслины, глаза скользнули по лицам замерших матросов, по надстройке. И задержались на том месте, где несколько минут назад стояли мы с Груней.

Турок тут же напрягся, даже носом повёл. Как борзая, уловившая запах дичи.

— На борту есть женщины? — спросил он с ноткой интереса. — Кто такие? Где документы?

Я не видела лица Станислава, он стоял ко мне спиной. Однако это было не нужно. Его спина выпрямилась до жёсткости, а плечи развернулись.

— Благодарю за бдительность, бим-баши, — произнёс Мещерский с ледяной вежливостью. — Я — чиновник Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Женщина, которую вы видели, — это не пассажирка, а важная свидетельница по делу, касающемуся безопасности османских и российских границ. Она следует со своей личной служанкой, их доставка в Константинополь согласована с вашим начальством в Порте.

Бим-баши недоверчиво замер. Взгляд турка метнулся к документам в руках писаря, затем к Станиславу.

— Документы в порядке, — заговорил он, получив кивок от писаря. — Однако правила есть правила. Я должен видеть всех, кто находится на борту. Покажите пассажирок. Сейчас.

Это была не просьба: его рука легла на рукоять ятагана.

Я за дверью перестала дышать.

Однако Мещерский, как мне показалось, и бровью не повёл. По крайней мере, его поза не изменилась. А вот голос изменился.

— Я понимаю твою ревность к службе, — начал он ласковым, почти интимным тоном. — Но скажи, уважаемый, от кого именно ты получил указание особо проверить «российское» судно?

Последовала крошечная пауза. Стало так тихо, что я услышала, как копошится Груня где-то в каюте.

— От твоего капитана-паши? — голос Станислава окрасился лёгким, ядовитым сомнением. — А может... к тебе приходил местный грек? Или сами датчане с кошельком и просьбой «задержать для вопросов»?

Я увидела, как бим-баши вытер лоб. Неужели вспотел? Да я и сама тут вспотела. Даже не представляла, что мой спутник способен повергнуть в холодный пот одним своим голосом.

— Хотя нет, — Мещерский будто передумал. Теперь в его тоне звучала жалость. — Последнее вряд ли. Они же привыкли загребать жар чужими руками.

Эффект был мгновенным, как пощёчина. Смуглое лицо под чалмой посерело, потеряв остатки заносчивого румянца, и даже я поняла: да, он получил такое указание. И мзду. Скорее всего, от какого-то шустрого агента, сунувшего монеты и нашептавшего про «подозрительных поляков». Простенькое, на первый взгляд рядовое дело. Только вместо беглого шляхтича перед ним стоял офицер Российской империи, облечённый опасной властью.

Насколько опасной? Мне ещё предстояло узнать.

Словно прочитав мои мысли, Мещерский вдруг поднял левую руку к лицу бим-баши. Это был небрежный жест, не несущий угрозы.

И тут я увидела. Луч солнца, пробившись сквозь снасти, вспыхнул на пальце Станислава холодной, жёсткой искрой. Блеснуло золото.

Перстень? Скорее всего. И наверняка какой-то очень особенный перстень, иначе Мещерский не стал бы вот так его предъявлять.

Я не знала, что именно было на том перстне. Лишь заметила отблеск. А вот турецкий офицер, по всей видимости, хорошо разглядел. Потому что отшатнулся и сдавленно охнул. Его глаза расширились, на лице отразился шок, затем узнавание, животный страх и вдруг — подобострастное, мгновенное уважение.

Что он увидел? Вензель самого Бенкендорфа? Или то самое «Око Провидения» — всевидящий глаз в треугольнике, окружённый лучезарным сиянием? Символ, который мог значить только одно: перед тобой — прямое орудие воли монарха. Живой инструмент высшей власти.

— Любая задержка, — голос Станислава вновь стал ровным, почти бесцветным и оттого ещё более жутким, — помешает работе, которую я выполняю в интересах обеих империй.

Он замолчал, давая этим словам просочиться в сознание ошеломлённого турка. Убедился в нужной реакции и продолжил:

— Хочешь, чтобы твоё имя упомянули в депеше в Стамбул, — последнее слово мягко, но очень отчётливо выделил, — как человека, который... помогал нашим общим недругам?

Бим-баши явно не знал, что делать. Его рука всё ещё лежала на рукояти ятагана, но пальцы разжались, кадык болезненно дёрнулся.

Что он сейчас ощущал? Наверняка адскую смесь: страх разоблачения, жадность (взятка уже в кармане!), животный ужас маленького человека, попавшего в жернова большой политики, и ледяной расчёт — как спасти свою шкуру?

В тот момент ему было сложнее, чем мне. Я даже ему посочувствовала.

— Княгинюшка, — позвала Груня из глубины каюты.

— Тише ты! — шикнула я, не оборачиваясь.

Тут, можно сказать, решается судьба всей империи. То есть моя, но от этого не менее важная!

Я почти физически ощутила, как атмосфера на палубе накаляется до предела. Зажмурилась, не в силах смотреть, и взмолилась: пожалуйста, Боже, пусть минует меня чаша сия...

— Гхм... — тишину разорвало вежливое покашливание нашего капитана. — Господа османские моряки, вижу, работа у вас пыльная. В такую-то жару. Не желаете ли освежиться? Уважение между моряками — святое дело.

Он говорил громко, на таком же ломаном итальянском, что и бим-баши, но без тени подобострастия или заносчивости.

От удивления я открыла глаза и увидела, как капитан сделал знак боцману. Тот исчез и через минуту вернулся, волоча небольшой, но увесистый ящик. Вслед за ящиком внесли холщовый мешок, и по палубе разлился узнаваемый аромат — кофе.