— Поешьте, пани, у Ильи Порфирьевича удивительно вкусно готовят. И не волнуйтесь, мы всё успеем.

Наши взгляды на мгновение встретились. Его глаза светились теплом и участием, однако теперь я знала, что это всего лишь притворство, маска, за которой скрывается холодный и расчётливый агент Бенкендорфа.

— А я не волнуюсь, — ответила резко, забыв, что должна играть роль нежной княжны.

И поспешно отодвинулась в тень.

Откинувшись на стенку кареты, я закрыла глаза и одними губами зашептала молитву. В памяти Мари их было достаточно, слова всплывали одно за другим, но почему-то не несли душевный покой. Наоборот, моя тревога только усиливалась. А сквозь заученную молитву и тряску кареты перед закрытыми веками проносились обрывки из прошлого: давняя экскурсия в Алексеевский равелин, призрак княжны Таракановой, осужденной за самозванство, и застенки Петропавловской крепости.

Это был конец романтики, которая так и не успела начаться.

Не помню, как мы домчали до порта, как поднялись на корабль, как боцман собирал матросов свистом боцманской дудки, а юнга и пара парней помоложе кинулись в портовые заведения — искать тех, кого отпустили в увольнение. Счёт шёл на минуты, но... мы успели.

Не знаю как, но успели!

Последнего матросика затянули на борт, когда парусник медленно и величаво отчалил от пристани. Датский корабль не успел даже выставить сходни, но парочку прожигающих взглядов оттуда я ощутила.

Ощутила — и очнулась! Вдохнула полной грудью, посмотрела на Груню, на Станислава и прикрыла глаза. Всё. Я на корабле и никуда с него не денусь. Я в руках человека, который видит во мне важного свидетеля и только. Моя судьба сейчас похожа на углую лодку в океане... Прибьёт ли её ветром к тихой гавани или перевернёт и разобьёт о камни? Кто знает?

— Груня, — сказала я, открыв глаза, — проводи меня в каюту. Я хочу отдохнуть.

Служанка с готовностью увела меня в тесную нору, заставленную сундуками и корзинами, да ещё завешанную влажным бельём. Вдохнув, я легла в свежезастеленную кровать и уснула. Не хотела видеть ни море, ни снасти, ни... серые глаза Мещерского. Такие искренние и такие лживые!

Сон оказался беспокойным и поверхностным. Меня будил каждый скрип, каждый оклик на палубе. А когда я окончательно проснулась, в крошечном оконце уже стояла ночь. В каюте, кроме меня, никого не было. Груня, видимо, спала в своём чулане. Станислава тоже не было видно.

Я лежала и слушала. За переборкой гудели мужские голоса, доносился запах махорки и варёной солонины. Корабль нёсся по волнам с такой скоростью, что его корпус вибрировал, а по обшивке с шипением стекала вода.

Это было настоящее бегство. От датчан, от судьбы, от самой себя.

Утро началось с жёсткого пробуждения. Качка, которую я почти перестала замечать, внезапно усилилась. «Сокол» шёл навстречу свежему ветру, и палуба под ногами стала коварной. Подняться с койки оказалось подвигом. Каждое движение требовало невероятных усилий, а мысли путались, будто верёвки.

Груня, бледная как полотно, принесла чай и сухари.

— Княгинюшка, поешьте хоть чуточку, — умоляюще прошептала она, сама едва держась на ногах.

— Не хочу, — буркнула я, отворачиваясь к стене.

Мне было не до еды. И не до скрупулёзного следования роли, которую я играла всё это время.

Я устала притворяться женщиной, которой не являлась. В голове стучала одна мысль: я здесь никто. Просто вещь. Ценная, хрупкая, нужная, но вещь. И везут меня к месту предъявления, как фарфоровую вазу на аукцион.

Но к полудню животный инстинкт взял своё. Голод и жажда оказались сильнее гордыни. Я съела сухарь, выпила остывший чай и заставила себя подняться. Лежать и жалеть себя — роскошь, которую я не могла себе позволить. Если я — инструмент, то стану самым острым и непредсказуемым инструментом в этом ящике.

Я приказала Груне помочь мне одеться — самое простое платье, без излишеств. Волосы убрала в тугой, практичный узел, скрепив его шпильками, повязала поверх платок, накинула шубу и вышла на палубу, где меня тут же едва не сбил с ног порыв ветра.

Погода изменилась. Мы всё ещё находились в южных водах, однако воздух здесь был влажным и солёным, а небо — затянуто низкой свинцово-серой пеленой.

По палубе сновали матросы. Часть из них висела на снастях, напоминая мокрых ворон. Они что-то кричали друг другу, их голоса терялись в рёве ветра и волн.

Я нашла относительно защищённое место у грот-мачты и замерла, впитывая в себя эту первобытную мощь. Здесь, посреди разъярённой стихии, мои личные драмы казались смешными и мелкими.

— Пани Марцелина, вам не следовало бы выходить в такую погоду.

Я обернулась, не удивляясь. Мещерский стоял в двух шагах, закутанный в просмоленный плащ-бурку. Капли воды стекали с полей его шляпы, лицо, как всегда, было непроницаемо.

— Свежий воздух полезен для свидетелей, пан Крушинский, — ответила я, намеренно используя холодный, официальный тон. — Нужно поддерживать форму для предстоящих… показаний.

Он слегка сжал губы. Понял укол.

— Капитан говорит, ветер будет крепчать. Лучше вам спуститься вниз.

— Я подумаю, — парировала тем же тоном.

Повернулась к нему спиной и сделала несколько неуверенных шагов вдоль борта, держась за леера.

Я не хотела с ним говорить. Не хотела изображать «дорогую супругу» и видеть в ответ этот бесстрастный взгляд.

Возможно, в глубине души Мещерский всё ещё обожал свою Мари, но мне уже было всё равно. Я поняла, что он, не задумываясь, пожертвует и собственными чувствами, и любимой женщиной, если на кону будет стоять призрачное «благо Отечества», как он его понимает.

Зато теперь я не имела иллюзий. В этой жизни, так же как в прошлой, мне предстояло рассчитывать лишь на себя. Но, может, это и к лучшему. Хуже, когда ты доверился человеку, а он тебя предал.

В последующие дни я объявила тихую войну скуке и собственному отчаянию. Для начала разобрала сундук и корзины, подаренные мне на Мальте. Перемерила платья и юбки купеческой дочери и нашла их яркими, богатыми и очень удобными для корабля, поскольку к ним полагался корсет, который на мне почти болтался даже в очень затянутом виде.

Ещё в сундуке обнаружилась целая стопка сорочек, отдельно узелок нижних юбок, платков и некоторое количество просто отрезов хорошего хлопка и льна — настоящее богатство! Я удивилась поначалу, отчего купец всё это отдал, а потом сообразила, что он, скорее всего, и не знал, что именно есть в сундуке. «Девичьи платья» и всё!

Я убедилась в этом, найдя в кармашке подкладки кусочки сахара, завернутые в бумагу, а также несколько скромных девичьих украшений — брошку, пару серёг и колечко из меди с цветными камушками-стекляшками.

Груня даже всплакнула над девицей, которая потеряла такое богатство, но я её успокоила, рассказав, что дочь купца уже замужем и счастлива, а эти мелочи, наверное, просто забыла, как девичий «секретик».

В корзинах лежали свежие продукты, которые я передала к офицерскому столу, а запаса вяленых смокв и фиников хватило даже матросам побаловаться разок.

Когда хлопоты с одеждой завершились, я попросила у корабельного врача разрешения перебрать его склянки с травами — под предлогом помощи и желания научиться. Старик, уставший от долгой службы, смотрел на меня с недоверием, но позволил. Вскоре выяснилось, что знания об антисептиках и базовой гигиене из XXI века, поданные как «старинные домашние рецепты моей няни», произвели на него впечатление.

Затем я «случайно» оказалась рядом, когда юнги чинили снасть. Спросила, что они делают. Поначалу они дичились, переглядывались, но, видя искренний (точнее, просто отчаянный) интерес, стали объяснять. Я узнала названия вант и штагов, научилась отличать бакштаг от фока. Это хоть как-то помогало не сойти с ума от безделья и страха перед будущим.

Вершиной моей «социализации» стали вечерние собрания в кают-компании. Я больше не отсиживалась у себя под предлогом усталости. Наоборот, тщательно прихорашивалась, будто это был поход в театр, и брала с собой вышивку — безупречно светский способ занять руки.