Улицы были не только узкими, но и шумными. Везде сновали люди, слышался женский смех, призывные крики разносчиков, звук шарманки и конское ржание.

Первые этажи зданий стояли с открытыми настежь дверями и яркими вывесками. Я с любопытством заглядывала в полумрак, ловила отблески огня, стук молотков и звон меди. Нас даже пытались зазвать. И я бы с радостью воспользовалась предложением, чтобы полюбоваться на изделия местных умельцев, но Станислав вёл меня дальше.

В какой-то момент я снова забыла, что должна вести себя как благородная дама. Просто крутила головой, по-детски восхищаясь увиденным и боясь упустить даже мелочь. Наслаждалась прогулкой, этой мнимой свободой, не думая ни о чём.

Под ногами шныряли тощие кошки и такие же тощие, чумазые дети. Боясь споткнуться об них и чувствуя себя на чопинах как на ходулях, я обеими руками вцепилась в локоть Станислава и почти навалилась на него. Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. А через мгновение я ощутила, как он осторожно прижал локоть к телу, а с ним — и меня.

Внезапно мой взгляд зацепился за витрину с дамскими безделушками. Она была ярко освещена изнутри и похожа на драгоценный ларец.

— Какая красота! — вырвалось у меня при виде кожаной сумочки.

Возглас был инстинктивным, как и все предыдущие, ведь я каждую секунду чем-нибудь да восхищалась. Но Мещерский тут же остановился.

— Вам нравится? — спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул продавцу: — Мы возьмём эту. И эти перчатки. Лайковые и шёлковые. И заколки, пожалуйста. И платочки — дюжину.

— Пан Всеволод, не нужно столько! — ужаснулась я.

Но он лишь улыбнулся.

— Считайте, это моя компенсация за утреннюю неприятность. В конце концов, вы же моя жена, пани Марцелина.

Последние слова он произнёс с особым акцентом, делая упор на слове «жена».

Я прикусила язык. Потому что на нас уже с любопытством косились зеваки и сам продавец. Но внутри меня шла борьба.

С одной стороны, женское эго шептало, что не надо мешать мужчине, который так рвётся потратить на тебя свои деньги. И пусть в приличном обществе дама не смеет принимать подарки от кого-то, кроме мужа и родственников, то мы сейчас в «неприличном». Да и вообще, новая сумочка не помешает.

А с другой стороны, ворчала несговорчивая совесть. Я отмахнулась от неё и сосредоточилась на разговоре между Мещерским и продавцом. Говорили они на местном диалекте, очень быстро. Но несколько слов я поняла.

— Русское серебро, синьор? О, большая честь! — сказал продавец, почтительно взвешивая на ладони монеты Мещерского.

Я попыталась хотя бы примерно прикинуть, на сколько разорился мой спутник. А отойдя от лавки, не удержалась:

— Вы ставите меня в неловкое положение, пан. Я обязательно вам всё верну...

Да, совесть почти победила.

— Три рубля серебром, Марцелина, — усмехнулся он. — Для прогулки по чужому городу с прекрасной дамой — сущие пустяки.

Совесть тут же с позором бежала.

Следом мы посетили ещё несколько лавок. И парфюмерную тоже. Там я совершила очередную оплошность.

— Слишком приторно, — поморщилась, отодвигая флакон с тягучим цветочным ароматом. — Мне бы что-нибудь... вот такое.

И ткнула пальцем в другой флакон — с прозрачной, холодной жидкостью, от которого шёл резкий, чистый запах померанца и бергамота.

Станислав поднял бровь.

— Вам нравится этот аромат, пани Марцелина?

— Да... — начала я — и запнулась.

Поняла, что вновь облажалась. Ни одна благородная дама в этом времени не возьмёт себе подобный аромат. Он считается чисто мужским.

Но мой спутник лишь улыбнулся, взял флакон и поднёс к своему носовому платку.

— Прекрасный выбор. Для меня. А вам, позвольте предложить... Да вот хоть от Герлен. Говорят, весь цвет Парижа пахнет его духами.

— Герлен? — насторожилась я, беря флакончик.

Уж больно название знакомое.

Интуиция не подвела: к нам подлетел продавец и заопотал на ломаном французском, помогая себе руками:

— Си! Си! Герлен! Париж! Франция! Рю де Риволи!

От флакончика шёл лёгкий цитрусовый аромат. Никакой пряной сладости.

Я призадумалась, пытаясь вытащить из памяти те крохи об истории французской парфюмерии, которые знала. К сожалению, их было немного, но кое-что я всё-таки вспомнила: Пьер-Франсуа Герлен, да-да, тот самый, основатель знаменитого парфюмерного дома Герлен, станет тем, кто преподнесёт духи будущей императрице Евгении в день её свадьбы с Наполеоном III. И случится это, если я верно помню, уже через десять лет.

Понимая, что держу в руках не духи, а реликвию, я уже не мешала Мещерскому за них заплатить.

Наконец мы поднялись к собору.

Здесь, с площади, открывалась великолепная панорама, от которой у меня захватило дух. Красные черепичные крыши, тёмная зелень рощ и серебристая лента моря на горизонте — ничего восхитительнее, кажется, я ещё не встречала.

Потрясённая, очарованная, завороженная, я просто замерла, наслаждаясь картиной. Так бы и стояла тут до скончания века! Но усталость и голод очень быстро погнали назад.

На обратном пути мы свернули на улочку, целиком занятую мелкими лавками. Воздух здесь гудел от густого запаха копчёностей, пряностей и свежего хлеба.

— Эй, мальчик! — Станислав окликнул оборванного подростка с корзинкой. — Донесёшь — заработаешь.

Бросив ему монету, он начал методично скупать провизию: связки колбас, восковые круги сыра, засахаренные апельсиновые корки, миндальные сласти. Всё это исчезало в корзине мальчишки.

— Вы хотите накормить весь экипаж? — поинтересовалась я, глядя на эту щедрость.

— Только офицерский состав. Капитан оценит жест. А нас ждёт кое-что иное.

Он привёл меня в крошечную кофейню, где пахло жареными орехами и кофе.

— Мороженое здесь, говорят, божественное, — заметил он, — но для января слишком экстравагантно. Что вы предпочтёте?

— Кофе. И... этот пирожок с орехами, пожалуйста.

Пока я наслаждалась тёплым медовым десертом, Станислав с явным удовольствием уплетал «аранчини» — горячие рисовые шарики с начинкой.

— Не попробуете? — предложил он, заметив мой взгляд. — Гастрономический опыт — часть познания страны.

— После пирожка — вряд ли, — засмеялась я. — Но для офицеров, полагаю, самое то.

— Именно, — он кивнул официанту, заказывая целую корзину «аранчини» с собой.

Возвращались мы на корабль в сопровождении трёх носильщиков, гружённых покупками. Капитан, встретивший нас на палубе, скептически окинул взглядом это богатство.

— Надеюсь, пан Крушинский, вы не собираетесь открывать лавку на борту? — проворчал он.

— Лишь разделить скромное угощение с вами и офицерами, господин капитан, — с лёгким поклоном ответил Мещерский. — В знак благодарности за гостеприимство.

Капитан мгновенно просветлел.

— Что ж, это по-офицерски. Кстати, шторм ушёл. С отливом на рассвете — выходим.

Эта новость обрадовала меня почти больше, чем покупки. Ноги гудели от непривычных «чопин», а плотные слои одежды казались свинцовыми.

В каюте, окружённая свёртками, я наконец смогла сбросить маску и тюрбан. Груня, ахнув от количества покупок, принялась их разбирать. Я же, откинувшись на койку, мысленно прокручивала день. И снова ловила себя на ошибках. Особенно в той парфюмерной лавке...

Мещерский спас ситуацию. Как всегда. Но мне вдруг стало тоскливо.

Вдохнув, я устало уставилась в потолок. Да, я не Мария Барятинская, увы. Я — другая. И пора бы уже это запомнить.

Мне удалось отказаться от ужина в офицерском кругу, сославшись на усталость от прогулки, что было чистой правдой. Однако настоящее испытание моей выдержки было ещё впереди.

Я забыла, что нам с Мещерским предстоит ночевать вдвоём. В прошлую ночь мне было так плохо, что я даже не заметила, когда он пришёл и ушёл. Но сегодня корабль стоял на рейде, морская болезнь не докучала, и я с наслаждением вытянулась на койке в одной тонкой сорочке с накинутым сверху капотом. Без корсета и без чулок. Груня заплела мои волосы в свободную косу, чтобы не путались. Утомлённая долгой прогулкой, я провалилась в сон, а очнулась от движения воздуха.