— Пан Крушинский! Капитан просит вас срочно подняться на мостик!

Станислав бросил на него такой взгляд, что сразу стало понятно: парнишка дал ему повод тактично отступить с поля боя, а не бежать в панике и с позором. Сам пан тотчас преобразился: одернул полы, надел на лицо самое суровое выражение и сухо сказал:

— Прошу прощения, пани Марцелина, я должен идти!

Я глубоко вдохнула, чтобы не рассмеяться снова, и махнула рукой:

— Не смею задерживать, пан!

Но едва за ним закрылась дверь, как моё веселье тут же исчезло. Стало тоскливо и одиноко, как никогда. Я устало закуталась в шаль, накинутую горничной мне на плечи, и попросила:

— Груня, сходи потихоньку, узнай, что там случилось.

Служанка тотчас вымелась за дверь, а я легла на узкую койку, ощущая себя больным животным. Хотелось свернуться в клубок и жалеть себя, и я даже позволила себе «пучину отчаяния» минут на двадцать, пока не вернулась Груня.

Она притащила кипяток, вынула из сундука дорожный чайный набор и принялась заваривать чай, одновременно делясь со мной новостями, собранными на камбузе. Оказывается, у капитана сегодня день ангела, вот пана Крушинского и позвали, чтобы накрыть на палубе общий стол, а также выделить матросам «приварок» из апельсинов, сыра и копчёностей. Ещё за столом планировался концерт, и «пани Марцелину» тоже попросят спеть.

Я слушала всё это и тихонько вздыхала. Не в том я сейчас состоянии, чтобы концерты давать. Да и ситуация со Станиславом вышла из-под контроля. Смех вместо смущённого лепета кого угодно доведёт до отчаяния.

Но что поделать, если меня разрывают надвое эмоции Марии Березиной и мои собственные чувства к этому загадочному мужчине, переломанному внутри? Я ведь прекрасно увидела разницу между блестящей позолоченной картинкой прошлого и нынешним Станиславом. Да, мой Мещерский не лишён некоторого романтизма, однако внутри он совсем не похож на себя прежнего. И, право слово, этот новый решительный тип нравится мне куда больше страдающего юнца!

Только и я теперь не юная фрейлина, а княгиня, сбежавшая от мужа.

Что предпринял князь Барятинский, когда проснулся и обнаружил пустое гнездо? Помчался к своей баронессе? Пожаловался графине? Или...

Я внезапно предположила другой вариант — Мишель объявил всем, что после покушения княгиня захворала, уложил в постель какую-нибудь служанку, смутно на меня похожую, и... всё!

Но в любом случае он будет ждать вестей. Если я погибну, не добравшись до императора, Барятинский склонит голову и в крокодиловых слезах признает, что берег репутацию семьи. А если вдруг объявлюсь при Дворе и подам прошение на развод, он заявит, что я самозванка. Или потребует жену «к ноге» и запрет в «жёлтом доме».

В любом случае я сейчас отчаянно рискую и не должна втягивать Станислава в этот круговорот. Довольно того, что он помог мне бежать, спас во время покушения и вообще везёт в Россию как ценный груз, а не как арестантку!

Я села, обхватила руками изящную фарфоровую чашку, пытаясь согреться, и тряхнула головой своим мыслям.

Решено! Станислава не привечаем. Чувства не поощряем. На все вопросы — напоминаем, что я пока ещё замужняя дама. Вот доберусь до России, подам прошение о разводе, найду для себя место жительства и средства к существованию — тогда поговорим!

Определившись с планом на будущее, я почувствовала себя немного бодрее. Неторопливо попила чаю с лепёшками и сыром, полежала на койке, перебрала бумаги, которые взяла с собой, и когда уже почти решилась выйти на палубу, в каюту вернулся Мещерский. Но не один, а с приглашением на ужин от капитана.

— Сегодня на корабле праздник, Марцелина. Прошу вас подчеркнуть это своим нарядом! — сказал он и ушёл, предупредив, что явится за мной через час.

Я вздохнула.

Мужчины порой такие странные! Знает ведь, что я убегала из Неаполя с одним сундуком. Знает, что на корабле сложно с водой, и мне приходится делать выбор — умываться или пить. А волосы? Да я не мыла голову с самого Неаполя!

Праведное возмущение придало мне сил, а ворчащая Груня полезла в сундук и отыскала в нём польский наряд. Я с изумлением рассматривала обновку и абсолютно искренне восхищалась графиней — надо же, она подумала даже таких мелочах!

У «пана Крушинского» в его дорожном сундуке есть польский кунтуш, широкие мягкие штаны и шляпа с пером. А у меня — вышитая блузка с широкими рукавами, пышная вишнёвого цвета юбка, жилет-корсаж и сапожки ей в тон, покрытый узорами фартучек и укороченный «дамский» кунтуш, подбитый серебристой белкой.

— Вот, княгинюшка, — Груня встряхнула кунтуш так, что по меховой подкладке пошла красивая переливчатая волна, — в этом и на палубе не замёрзнете, и краше всех будете!

Я даже спорить не стала, сразу приказала подать воду с вином, чтобы освежить тело, и надела костюм.

Только вот что с волосами делать?

Подумав, я отправила Груню на камбуз за мукой или крахмалом. Добрый кок отнесся с пониманием к моей просьбе, так что я смогла освежить волосы с помощью вот такого sos-метода.

Но все же результат показался мне недостаточным. Пока я скептически осматривала себя в зеркало, Груня вынула из того же сундука флакончик с ароматическим маслом и нанесла пару капель на гребень.

— Мне матушка сказывала, как парни узнают, что девица давно в бане не была — волосы нюхают! Вот мы сейчас с этими духами волосы расчешем, в косы соберём и короной их уложим! А вот тут, надо лбом прикроем витком из косынок, не хуже самой императрицы будете!

Я своей камеристке не мешала — сидела, чуть прикрыв глаза, и наслаждалась ощущениями и тонким ароматом жасмина.

Когда с причёской было покончено, я в очередной раз отметила, что Груня — редкая мастерица: корона из кос получилась высокой и пышной, а две косынки — вишнёвая и жемчужно-серая, сплетаясь в жгут, прикрывали корни надо лбом, не давая никому увидеть, что волосы давно не мыты.

В целом выглядела я — хоть сейчас на бал. Приятным бонусом стало восхищение в глазах Мещерского, когда он меня увидел на выходе из каюты.

— Пани Марцелина, вы не перестаёте меня удивлять, — сказал он, бережно целуя мне пальцы.

— Как и вы меня, пан Крушинский, — сдержанно ответила я.

День рождения капитана праздновали в кают-компании, поскольку в море снова поднялся ветер. Но на этот раз он дул не в борт, а наполнял паруса, отчего наш корабль веселее бежал по волнам.

К качке я уже почти привыкла, но на всякий случай припасла в кармашке кусочек имбиря — станет дурно, положу в рот.

Как только мы вошли, все мужчины сразу встали и приветствовали меня поклонами. Я в ответ улыбнулась и слегка присела в книксене:

— Благодарю, господа! Капитан, позвольте поздравить вас и вручить маленький сюрприз!

Я вручила капитану одну из книг, найденных в сундуке. Это был приключенческий роман «Иван Выжигин», напечатанный в этом времени многотысячным тиражом, а в моем — бесславно забытый. Я успела его полистать, пока скучала в каюте, и потому расставалась сейчас без сожалений. Однако книга была в отличном состоянии, без пометок и следов грязных рук — идеальный подарок.

Капитан принял книгу как настоящую ценность. Растрогался, чем немного смутил меня, поцеловал мне руку и повёл к столу, рассказывая, как благодарен моему «мужу» за приварок матросам.

— Содержание как всегда урезали, интендант-собака солонину поставил дурную, так что матросики наши заскучали, а тут им пир такой — и лепёшки, и сыр, и окорока! Воспряли духом! Так что до Мальты птичкой долетим! Если Господь не оставит, да ветер не сменится, за неделю управимся!

Я всячески высказывала своё восхищение, хотя абсолютно не знала, сколько времени займёт наш путь и насколько это быстро. Но, судя по словам окружающих меня мужчин, это действительно очень-очень быстро.

Между тем все уселись за стол, разлили вино, разложили по тарелкам жаркое из мяса и кислой капусты, слегка разбавленной свежими овощами, и принялись праздновать.