В уютной гостиной, разбитой на модные «островки» растениями и статуями, было уже многолюдно. Мы с мужем медленно двигались сквозь толпу, пока он не нашел знакомых и не вступил в беседу. Я вежливо замерла рядом, и в этот момент увидела их.

Елену фон Шталлер. А за ее спиной, опустив глаза, стояла... Чиччола! Дрянь, которая обворовывала несчастную княгиню Барятинскую и на самом деле ее убила!

Первый порыв — подойти и влепить ей пощечину — я подавила. Скандал в чужом доме? Немыслимо. Надо действовать тоньше.

Я дождалась, пока обе меня заметят. Елена тут же изменилась в лице, ее взгляд стрельнул на стоящего рядом со мной Михаила. У Чиччолы дрогнули губы, но она быстро поджала их, делая вид, что мы не знакомы. Я же сладко улыбнулась супругу и интимным жестом коснулась его рукава:

— Мишель, здесь немного душно... Не проводишь ли меня к окну?

Князь был явно недоволен, что я прервала его беседу, но светский этикет не оставлял ему выбора. Резко развернувшись, он на мгновение встретился взглядом с баронессой. О, какая молния вспыхнула в его глазах!

— Мари, это неуместно, — сквозь зуба процедил муженек, но все же подал мне руку.

Я послала Елене безмятежную улыбку. Убедилась, что она смотрит, и потянулась к супругу. Почти прильнув к нему — так, чтобы не нарушать законы приличий, но подчеркнуть наши близкие отношения, — нежным полушепотом пожурела:

— Дорогой, не стоит привлекать внимание к своим... маленьким увлечениям. Хозяйка дома, я слышала, высоко ценит семейную верность. Она может обидеться.

Попадание было точным. Скулы Михаила напряглись, на них выступили желваки. Влияние Долли Фикельмон было ему куда важнее, чем улыбка любовницы.

— Ты последнее время ведешь себя странно, — резко бросил он.

Странно? То ли еще будет, «любимый»! Я пока лишь разминаюсь.

Второй раз напоминать не пришлось. Мишель шагнул со мной к окну, оставив баронессу с выражением леденящей ярости на прелестном личике.

У окна я сделала вид, что любуюсь зимним розарием, отделенным от площади ажурной, невысокой оградой.

— Какие причудливые завитки, — заметила вслух. — Право, кажется, по ним можно забраться, как по лестнице. Жаль, только, что юбки мешают.

Мишель что-то буркнул в ответ и уже собирался уйти, когда в гостиную вернулась чета Фикельмонов.

— Друзья мои! — провозгласила Долли, окидывая общество довольным взглядом.

— Прошу проследовать за мной в столовую. И, подчиняясь древней традиции, составим пары для торжественного шествия!

Ее быстрый взгляд скользнул по залу и остановился на мне.

— Княгиня Барятинская, позвольте представить вашего кавалера на эту трапезу — пана Крушинского.

Ко мне шагнул высокий, худощавый молодой человек с длинными усами, в старинном польском кунтуше малинового цвета. В руках он мял затейливую шапку с пером.

Взглянул на меня пан Крушинский молча, пронзительно. Будто хотел проникнуть в самую душу. А затем, ничего не сказав, склонился в поклоне.

Я несколько оробела под его взглядом. Странное смущение вспыхнуло внутри, совсем некстати напоминая, что я молодая, привлекательная женщина. А странный поляк продолжал настойчиво смотреть на меня, игнорируя стоящего рядом князя.

Понимая, что отказаться нельзя, я все же подала ему руку.

Пальцы Крушинского коснулись моих — и меня прошиб удар тока. Между нами проскочила та самая искра, которая заставляет отдергивать руку, но отдернуть ее я не смогла, потому что спутник крепко сжал мою ладонь. А потом он повел меня за собой, причем с такой уверенностью, словно имел на это право.

Я в полной растерянности поддалась.

Внутри меня вопреки всякой логике все натянулось и дрожало, будто струна. Казалось, тронь — и каждый нерв запоет, точно я скрипка, а он — смычок в руках музыканта. Странное, волнующее тепло накатило волнами. Давно забытое, оставленное в другой жизни.

Рука пана Крушинского была сухой и теплой. От нее и шли эти волны тепла, будя во мне женщину.

Именно в этот момент я вновь зацепила взглядом Чиччолу. Она, как тень, проскользнула к баронессе, шепнула ей что-то на ухо и сунула в руку маленький сверток. Та, бледнея, судорожно сжала его в ладони. Мое сердце ёкнуло — ничего хорошего эти шепотки не сулили.

Мы с моим молчаливым спутником вышли в небольшую галерею с открытыми арками, чуть увитыми увядшей лозой.

Я успела сделать не больше десятка шагов, глядя прямо перед собой, когда Крушинский внезапно толкнул меня вбок. От неожиданности я пошатнулась. И в тот же миг воздух перед моим лицом упруго дрогнул, раздался оглушительный грохот и чей-то крик. А я поняла, что падаю на пол.

Над головой снова грохнуло. В нос ударил едкий запах сгоревшего пороха — и меня накрыло тяжелым телом.

«Лежать тихо, — пронеслось в голове. — Если стреляют — лучше не шевелиться. Калибры тут чудовищные, хирурги — коновалы, антибиотиков нет...»

На мгновение воцарилась звенящая тишина. Затем она взорвалась испуганными криками и топотом ног, которые, впрочем, тут же утихли, перекрытые властным басом хозяина дома.

— Молчать! — прогремел Фикельмон так, что звякнули стекла. — Лакеи — живо коньяк и кофе! Долли — проводи гостей в столовую! Охрана — обыскать сад! Немедленно!

Я продолжала лежать, притворяясь бездыханной, и с интересом слушала, как вокруг меня кипят страсти.

— Княгиня Барятинская погибла! — голосила какая-то дама.

— Пан Крушинский ранен! — вторил ей мужской голос.

«Выходит, эта тяжесть на мне — пан Крушинский? — удивленно подумала я. — Ранен? А почему же тогда меня считают мертвой? Ха-ха! Ладно, полежу еще, послушаю». Поднимать меня все равно никто не спешил. Да голоса мужа я тоже не слышала, хотя в такой ситуации он уже должен был рядом стоять!

Тем временем мнения гостей разделились.

— Это покушение на графа! — горячился какой-то чиновник. — Но стрелок промахнулся!

— Какое на графа! — парировала ему дама в розовом. — Это клановые разборки, сразу понятно!

— Ревнивый любовник, я вам говорю! — уверял третий. — Целились в даму!

Тут подоспел лекарь, и пана осторожно сняли с меня. Ко всеобщему изумлению, обнаружилось, что я жива-здорова, а мой кавалер отделался легким испугом.

— Как вы себя чувствуете, пан Крушинский? — спросил лекарь, склоняясь над ним.

— Небольшая контузия, — мой спаситель сам себе поставил диагноз и попытался привстать.

— Лежите, лежите! — остановил его врач. — Вам несколько дней лучше не беспокоить голову. Просто чудо, что вы остались живы...

Оба говорили на французском, но внезапно Крушинский приподнялся на локте и сказал на чистейшем русском:

— Княгиня?..

Его голос был полон тревоги. А внутри меня вновь что-то дрогнуло. Нервы в желудке завязались узлом. Слишком... знакомым был этот голос.

— Моя жена в полном порядке, — раздался сухой голос Мишеля, и я наткнулась на его нечитаемый взгляд.

— Да, вашей светлости повезло, на княгине ни царапинки, — подтвердил лекарь, оглядывая меня. — Разве что мадам головой ударилась, когда пан толкнул ее с траектории пули и прикрыл собой.

Он указал на две свинцовые «кляксы» в мозаичной стене галереи.

Сглотнув, я невольно подняла руки к прическе и порадовалась, что мне, как замужней, полагался головной убор. Очередной тюрбан — на сей раз бархатный — уберег мою голову. Разве что шпильки поцарапали кожу, но это не страшно.

— Выражаю пану Крушинскому мою благодарность, — процедил Мишель сквозь зубы.

Но почему-то не поспешил подать мне руку и помочь встать.

Мой спаситель тоже не торопился с ответом. Он повернул голову и уставился на меня все тем же пронзительным взглядом.

У него были серые глаза. Из тех, что похожи на вороненую сталь. Я в них заглянула — и в груди стало больно. Рука сама, рефлекторно дернулась к сердцу. Дыхание сбилось.

Я не могла поверить глазам. Потому что вдруг поняла: никакой он не пан Крушинский.