До этого смотрела на него то глазами восторженной Машеньки Березиной, влюбленной в саму любовь, то собственными, весьма уставшими глазами. Только я видела в молодом офицере лишь средство к спасению, а не человека. А потому не замечала очевидного — скачок сквозь ночь, сражение с неизвестными, тревога и ответственность сделали Мещерского старше и суровее. Но его отношение к Марии оставалось таким же, как до ее замужества.

Или нет, стало еще трепетнее. Он сам не замечал, что обращается с княгиней, как с хрупкой статуэткой.

Только вот я не Маша. Я выживу и смогу жить в любых условиях, если наградой за это будет свобода и будущее без князя Барятинского.

Выдохнув про себя, я подняла голову и всмотрелась в глаза Мещерского:

— Ста... гм... Всеволод, я все прекрасно понимаю и обещаю не устраивать истерик. Считайте, моя честь и жизнь в ваших руках, используйте их по своему усмотрению, я полностью вам доверяю. Все, что мне нужно, — это добраться до конечной точки нашего путешествия. И я надеюсь, мы сделаем это вместе.

Я старалась говорить твердым, уверенным тоном. Не дать пробиться даже ноте сомнений. Взгляд тоже не отвела, не опустила, не затрепетала ресницами.

И, кажется, все сделала правильно. Это было именно то, что Мещерский хотел услышать.

Этот сильный и стойкий мужчина, стоящий передо мной, в душе безумно боялся. Боялся обидеть свою Мари, задеть ее честь недостойным предложением. Но после моих слов с него будто груз упал. Его плечи слегка расслабились, с лица исчезла напряженность, даже взгляд несколько потеплел.

Станислав проводил меня до кареты, остановившейся чуть поодаль, помог забраться внутрь, а затем уже по-настоящему, искренне поцеловал мою руку, затянутую в перчатку, и с чувством сказал:

— Я верю, что Бог не оставит нас, Марцелина!

«А я надеюсь, что Бог слышит ваши слова», — подумала я в ответ, но вслух ничего не сказала, лишь слегка сжала пальцы Мещерского.

На заставе сонные стражники взяли подать и пропустили нас в порт, кажется, даже не открывая глаз. Мы проехали, минуя жилые кварталы, прямо к пирсу, и уже там Мещерский сам отправился к стоящим кораблям, чтобы отыскать русский флаг.

Я наблюдала за ним из кареты, нервно теребя платочек. Кусала губы и тоже пыталась отыскать на мачтах Андреевский крест — синий на белом фоне.

Теперь, глядя на корабли у причалов, я поняла: мой спутник не только опытный тактик, но и отличный стратег. Да, нам пришлось пережить нападение на тихой лесной дороге, но Станислав и его гайдуки отлично справились, разогнав нападавших выстрелами и саблями. Даже я почти не пострадала, не считая пережитого стресса.

А вот сунься мы в порт Неаполя, где корабли стоят бок о бок и под каждым навесом есть хоть маленькая, да пушка — там нас могли захватить врасплох и расстрелять прямо на рейде.

От этой мысли меня бросило в дрожь.

Я с трудом усидела в карете, когда увидела, что Станислав наконец-то нашел нужный корабль, докричался до сонного матроса и велел ему немедля найти капитана.

Дальнейшие переговоры мужчины вели, накрывшись огромным просмоленным кулем от брызнувшего внезапно дождя. Я нервничала, понимая, что капитан вряд ли горит желанием брать пассажиров, да еще какую-то дамочку. А может, ему просто лень собирать по кабакам матросов, честно гуляющих в своем увольнении.

Однако бумаги, предъявленные Мещерским, а пуще того — номерная бляха от Третьего отделения все же сработали. С невероятно кислым лицом капитан кивнул и повернулся к дежурному матросу, а Станислав направился ко мне:

— Пани Марцелина, нам нужно подняться на корабль. Ваш багаж и служанку доставят следом.

— А карета и лошади?

— Их отправим обратно в Неаполь.

Испытывая странное волнение, я вышла из кареты, оперлась на руку «пана Крушинского» и двинулась к спущенным сходням. Но там невольно замешкалась.

Темная вода под ногами пугала.

Я вдруг вспомнила, что не умею плавать, что это девятнадцатый век — век морских катастроф, отсутствия спасательных служб и радиосвязи! Что меня ждет не увеселительное приключение, а испытание. Как минимум на месяц мы окажемся посреди неконтролируемой морской стихии, с постоянной качкой, без удобств, зато с угрозой лихорадки и кораблекрушения.

А точно ли я так хочу лезть на этот корабль?

Я вскинула голову, оглядывая опутанные вантами мачты, и стиснула зубы.

Не хочу! Но надо. Другого выхода нет.

Сглотнув горький комок, шагнула на шаткие сходни и поднялась за Станиславом на палубу.

Что сказать. Корабль производил впечатление. Длинный, узкий, с хищными обводами, он явно не был предназначен для перевозки товаров. Зато пушки, накрытые чехлами, стоящие даже на верхней палубе, меня впечатлили. Похоже, это был военный корабль.

Следом за нами, отдуваясь, поднялся капитан.

— Степаныч! — рявкнул он на всю палубу. — К себе этих... господ! Размести, как знаешь!

Из тени надстройки возник угрюмый мужчина в потертом мундире — офицер-квартирмейстер. Он молча кивнул капитану, бросил на нас усталый, оценивающий взгляд и буркнул, уже разворачиваясь:

— За мной. Покажу вам... каюту.

Каюту? Это он очень, очень преувеличил!

То, где нам предстояло жить, напоминало купе фронтовой теплушки. Одно малюсенькое окошко, две узкие койки, прикрепленные к противоположным стенам. Под окном — столик, привинченный к полу. У выхода — тумба с ночным горшком, кувшином и тазом для умывания. Занавесочка.

В это «купе» могла с горем пополам втиснуться чета Крушинских, но куда девать Груню и дорожный сундук?

Квартирмейстер, мрачный и неразговорчивый, уже разворачивался, чтобы уйти, когда я окликнула его.

— Прошу прощения, — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала в этой тесноте.

Мужчина остановился и медленно обернулся, уставившись на меня водянистыми, усталыми глазами.

— Подскажите, где нам следует разместить багаж? И куда пристроить служанку?

Он помолчал, будто переваривая вопрос, который казался ему самоочевидной глупостью. Потом ткнул пальцем в переборку рядом с нашей каютой, где зияла низкая, темная дверца.

— Поклажа — тута. Камора. Слуга ваша там же и будет. Места хватит.

Я заглянула в указанное отверстие. Помещение было крошечным, как чулан, пропахшим смолой и сыростью. Туда уже внесли наши сундуки, и они стояли, занимая добрую половину пространства. Свободным оставался лишь узкий проход между багажом и стеной.

— Ясно, — кивнула я. — Но спать на голых сундуках... Моя камеристка может простудиться. Не найдется ли для нее пара одеял? Просто чтобы подстелить.

Квартирмейстер смотрел на меня так, словно я просила выстлать пол лепестками роз. На его обветренном лице мелькнуло выражение глубочайшего презрения к наземным, изнеженным тварям.

— Одеяла, — пробурчал он хрипло, будто само это слово было ему противно. — Не на курорте, пани. Матросы и не на таком спят.

Мысль о том, чтобы спорить с этим морским волком в его собственном царстве, показалась мне гиблым делом. Но отступать было нельзя — Груня смотрела на меня полными слез глазами.

— Я понимаю. Но она не матрос, — сказала я ровным тоном. Включать тут барыню побоялась, не та ситуация. А ну как вышвырнут нас с корабля и не поможет бляха Мещерского? — И я была бы вам очень признательна за одеяло. Хотя бы самое простое, грубое. Чтобы она не замерзла.

Он помолчал, явно проклиная про себя капризную бабу в моем лице, и наконец процедил:

— Посмотрю.

Потом добавил:

— Не обещаю.

Развернулся и зашагал прочь по узкому коридору характерной покачивающейся походкой. Его тяжелые сапоги глухо стучали по доскам. А я осталась стоять, переводя взгляд с одной каморки на другую и пытаясь представить, как мы будем тут выживать в течение месяца.

Вскоре вернулся офицер-квартирмейстер и со все тем же недовольным видом всучил Груне стопку одеял из толстой колючей шерсти. По виду они напоминали попоны, но горничная схватила их в охапку и рассыпалась в благодарностях. Спать на голых сундуках было бы наказанием, а тут хоть плохонькая, да подстилка.