Я только головой покачала: до горничной ей еще далеко.

— Ну сиди тут, в уголочке, — указала на банкетку под окном. — Только тихо сиди, не мешай! И носом не шмыгай. На вот, высморкайся.

Пронька кинула на меня испуганным взглядом, но протянутый платок все же взяла. Потом устроилась на банкетке, вынула из кармана передника спицы и нитки и принялась вязать что-то вроде длинного носка.

А я начала разрабатывать план “Барбаросса”. И первым делом сказала вернувшейся Груне подать почтовую шкатулку. На что та удивленно всплеснула руками:

— Так она ж у Фредерики на сохранении была, а теперь у Чиччолы! Ключи-то от ваших шкафчиков все у нее!

Пришлось послать лакея к управляющему с приказом немедленно отыскать ключи, а если их нет, вскрыть бюро покойной Фредерики и доставить шкатулку мне. Синьора Чиччола, слава богу, уже покинула особняк, так что препятствий не возникло.

Но подозрения у меня зародились. Где это видано, чтобы прислуга увольнялась с ключами? Замки в этом времени дорогие, штучные, отмычку не подберешь просто так. А вот родным ключиком какой-нибудь ларец с драгоценностями открыть — много ума не надо. Порядки дома эта чопорная дамочка знает, накинет чепец попышнее да и... Ладно, украшения тоже надо будет посмотреть и перепрятать. А пока — информация. Это важнее!

Вскоре два лакея, пыхтя, внесли в будуар тяжелый ларец из красного дерева с бронзовыми инкрустациями. Поставили на стол передо мной, почтительно поклонились и удалились.

Я провела рукой по прохладной, отполированной до зеркального блеска крышке. Вот он, личный архив княгини Марии Барятинской. Возможно, ключ к ее жизни... и к ее смерти.

Внутри царил идеальный, почти музейный порядок. Письма, сложенные стопками и перевязанные шелковыми ленточками по цвету: голубые — от родни, лиловые — от подруг, золотые — светская переписка. Лежали отдельно визитные карточки с тиснением, несколько траурных конвертов с черной каймой и... один, совсем особенный, с вензелем под императорской короной.

Это была настоящая реликвия из прошлого: конверт из плотной, кремовой бумаги, сломанная сургучная печать с двуглавым орлом и малой короной. Аккуратный, изящный почерк: «Ея Светлости Княгине Марии Ивановне Барятинской».

Вынув письмо дрожащими пальцами, я прочла несколько строк, полных милостивого, хотя и несколько формального, участия. Императрица Александра Федоровна выражала сожаление о болезни своей бывшей фрейлины и надеялась на скорое выздоровление «дабы вновь украшать Собою Двор». Письмо было датировано августом прошлого года. Значит, отъезд в Италию был одобрен на высочайшем уровне. Иначе и быть не могло, даже дворяне могли выехать за границу только по специальному разрешению. А уж фрейлина императрицы, знающая немало личных секретов...

Меня охватило странное чувство. Я словно прикоснулась к живой истории, к учебнику, внезапно ожившему и обратившемуся ко мне лично.

Отложив письмо императрицы, приступила к остальным. Открывала по одному и просматривала, затем аккуратно возвращала на место.

Тетушки беспокоились о здоровье, советовали «съездить к святым местам и беспрестанно молиться», кузины делились пикантными сплетнями из московского света, старшая сестра Леонила, ждавшая очередного ребенка, с материнской строгостью выспрашивала о лечении и корила за редкие весточки.

Было несколько писем от матери — княгини Березиной, коротких и суховатых, полных советов и наставлений. Письма от подруг были другими — легкомысленными, полными восторгов от парижских туалетов, восхищения итальянскими видами (которые они видели лишь на гравюрах) и намеков на неких таинственных кавалеров.

Но ни в одном, ни в едином письме не было ни слова о болезни, о ядах, о страхах. Ни тени того кошмара, в котором, судя по всему, жила настоящая Мария. Похоже, она тщательно скрывала это от всех, создавая идеальную картинку счастливой молодой женщины в роскошном замужестве.

Я уже развязывала следующую пачку — письма от каких-то светских львиц, чьи имена ничего мне не говорили, — как вдруг с улицы донеслись резкие звуки: скрип колес, стук копыт по мокрому камню, фырканье лошадей, приглушенные голоса.

Сердце взволнованно дрогнуло и забилось. Я отложила письмо, полное пустых любезностей, и медленно поднялась.

— Проня, — голос прозвучал тихо, но четко. Я сама удивилась его спокойствию. — Глянь-ка, кого там нелегкая принесла?

Девушка с неохотой отложила вязание и, шумно шмыгнув носом (платок, видимо, благополучно забылся), протопала к окну. Там встала на цыпочки, заслонив ладонью глаза от скупого зимнего света.

— Так это ж... — пробасила в нос, — баронессина карета! Отчего так рано изволили пожаловать?

Я сбросила шаль и, подойдя к окну, мягко отодвинула Проню в сторону. Сама прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Но вместо загадочной баронессы первым из кареты вышел... князь Михаил.

— Батюшки-свять! — вырвалось у Прони, и она тут же смущенно прикрыла рот ладонью. — Да это ж барин наш... из кареты изволит выходить!

Помяни черта — а он тут как тут. Значит, я оказалась права. А жаль, все же в глубине души тлела надежда, что мои подозрения насчет князя несправедливы. Но только что уголек этой надежды погас окончательно.

А он хорош. Что уж правду скрывать. Высокий, статный, в идеально подогнанном по фигуре темном сюртуке. Настоящий светский лев.

Князь даже не огляделся, не потянулся — его движения были резкими, почти порывистым, как у встревоженного человека. Что-то бросив через плечо кучеру, он тут же развернулся назад, к дверце.

И тогда появилась она. Сначала — лишь изящная рука в изумрудной лайковой перчатке, опустившаяся в его ожидающую ладонь. Доверчиво и привычно. Словно это было обыденным ритуалом, отточенным до автоматизма. Затем — бархатный полусапожок, и наконец — вся она, баронесса фон Шталлер, выпорхнувшая на мостовую будто маленькая яркая птичка.

Эффектная молодая брюнетка. Тоненькая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка.

Даже с такого расстояния и сквозь неровные стекла я разглядела, что они с князем составляют поразительную, отвратительно прекрасную пару. Он — высокий, холеный красавец с гордым профилем. Она — хрупкое создание с алебастровой кожей, закутанное в роскошное боа из темного меха. Два изумруда — ее огромные глаза — смеясь, смотрели на него, а он, наклонив голову, что-то говорил ей, и в уголке его рта играла та самая снисходительная улыбка, которую я видела утром.

Они постояли так секунду, дольше, чем того требовала светская любезность. Ее рука все еще лежала на его руке. Затем он предложил ей локоть, и они направились к дверям, две темные, элегантные фигуры на фоне серого камня, будто сошедшие со страниц романа, который мне теперь предстояло прожить.

Перед самым входом князь на мгновение замедлил шаг и его взгляд скользнул по фасаду, задержавшись на окнах моих покоев. Быстрый, оценивающий, колкий.

— Ну что, Проня, — процедила я, наблюдая за парочкой. — Баронесса красивее меня?

Девушка снова шмыгнула носом и смущенно переступила с ноги на ногу.

— Что вы, барыня, где уж ей быть красивее вас? Вы у нас как лебедушка, а баронесса эта будто сорока. Только гляньте, платье-то у ней какое, ассигнаций на сто, небось... И перья на шляпке — павлин прям!

Я фыркнула. Проня подметила главное — цену наряда. В этот период времени был очень модным краситель “зелень Шелле” или, как его еще называли, парижский зеленый. Необыкновенно красивый, насыщенный изумрудный оттенок, мерцающий в свете свечей и газовых ламп. А еще баснословно дорогой и... опасный для жизни. Ведь получали его из смеси мышьяка и меди.

Разумеется, гостье было невдомек, что она носит на себе бомбу замедленного действия. Причем очень дорогую бомбу, ведь не каждая княгиня могла позволить себе зеленое платье, а уж баронесса...

Фон Шталлер явно не скупилась, чтобы произвести впечатление. И производила. На моего «верного» супруга — так точно. Или эту запредельную роскошь оплачивал князь Барятинский?