— Чего и следовало ожидать, — произнесла я, качнув головой. — Стало быть, придется-таки к князю обратиться...

Делать этого ой как не хотелось. За всю свою жизнь я ни у кого ничего не просила. Просто не научилась. Мне было проще обойтись без помощи и без денег, чем сломать свою гордость и опуститься до просьб. Вот и теперь я, скрепя сердце и стиснув зубы, села писать записку. Мне показалось, так будет проще, чем просить денег у чужого, в общем-то мне человека, глядя ему в глаза. К тому же я больше не я, а Мария Барятинская, княгиня, великосветская дама и замужняя женщина. Я просто играю роль.

Утешив себя этим, быстро вывела на чистом листе:

“Дорогой Мишель, не соблаговолите ли выдать мое содержание несколько ранее назначенного срока? Ваше приглашение к Фикельмонам поставило меня в некоторое затруднение. Вам ведомо, сколь давно я не покидала сих стен и не имела случая обновить гардероб...”

Рука замерла вместе с пером.

Я полюбовалась изящными строчками и в очередной раз порадовалась, что память тела никуда не исчезла. По почерку никто не поймет, что писал другой человек, не княгиня.

Немного подумав, я решила не упоминать про пропавшие деньги. Не буду ворошить осиное гнездо.

Поставив подпись “ваша венчанная супруга Мария”, позвала Проньку и приказала отнести письмо князю. Я знала, что домой он уже вернулся и, как шепнула на ушко Груня, заперся у себя. Где он пропадал весь день и чем занимался — мне было не интересно.

Ответа в тот вечер так и не последовало. Я долго ждала, меряя шагами будуар. Но не получила ни записки, ни весточки на словах. Хотя Пронька божилась, что лично вручила конверт барину в руки. Подозревать ее в обмане смысла не было. Я же могла легко это выяснить, просто постучав в соседние апартаменты. Но ущемленная гордость не позволила этого сделать.

Я опустилась до просьбы! Я чувствовала себя нищенкой, стоящей на пороге богатого дома, пока писала это письмо! А он не соизволил даже ответить?

Я уже хотела сама к нему отправиться, но в последний момент передумала. Не буду портить себе настроение на ночь.

И, как оказалось, сделала правильно.

На следующее утро, пока Груня причесывала меня, Пронька убежала за завтраком. Вернулась она с подносом и в сопровождении знакомого мне лакея, того самого Прохора — камердинера князя. Теперь я могла его рассмотреть получше, чем в нашу первую встречу на кухне.

Смазливый малый — это первое, что пришло мне в голову при взгляде на него. Прилизанный — это было второе. С подобострастной улыбкой этот змей сообщил, что “барин отъехал по надобности, но приказал передать, что просьбу княгини уважил”.

На серебряный поднос у дверей лег пухлый бархатный мешочек. Я кивком отпустила лакея и приказала Груне глянуть, что там внутри.

— Золото, княгинюшка, — сообщила она. — И записочка.

— Подавай-ка сюда, — я протянула руку.

Для начала пробежала взглядом по торопливо выведенным строчкам, где князь извинялся, что не может лично меня навестить, однако рад, что его драгоценная супруга так серьезно относится к своим светским обязанностям. Так же он милостиво разрешил мне тратить все пиастры, которые есть в конверте.

Пиастры. В бархатном кошельке лежали крупные золотые монеты с чеканным профилем короля Фердинанда II. Я удивилась, обнаружив, что знаю, кто сейчас правит в Неаполе. Но пересчитывать деньги при слугах не стала. Во-первых, не знала их истинной стоимости, а во-вторых, Пронька и так от любопытства остолбенела, забыв, что держит в руках поднос с завтраком.

Я окликнула служанку:

— А ты чего спишь? Киселя мне ягодного принесла, как я велела?

— Принесла, барыня, — закивала Пронька, очнувшись. — И калачей принесла, и пышек с изюмом, и блинов с чухонским маслом, и Ивану Ильичу передала, чтобы он кофий сварил — все как вы изволили говорить.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я, пряча кошелек. Пронька несколько напряглась, поймав эту улыбку. Я же добавила в голос меду и сладко продолжила: — А теперь отведай-ка от каждого кушанья по кусочку.

Пронька растерянно оглядывалась то на меня, то на Груню, и то ли в самом деле не понимала, то ли делала вид, будто не понимает, что я от нее требую.

— Да разве ж можно барскую еду нам, холопам, есть? — запищала она, заламывая руки. — За такое Карл Карлович на конюшне выпороть может... Не посмотрит, что я девка!

Я ледяным тоном оборвала ее причитания:

— Не выпорет, коли я не прикажу. Давай, ломай калач. Пробуй! Груня, дай ей ложку для киселя.

Трясущимися руками Пронька начала отламывать по кусочку от всей выпечки на подносе. Мы с Груней внимательно следили, чтобы она ничего не пропустила — ни пышку с изюмом, ни блин, смазанный чухонским маслом. Потом заставили ее попробовать и кисель, зачерпнув из самой миски.

— Глотай, — скомандовала я, когда она задержала ягодную гущу за щекой. — Все до капли.

Когда унизительная проверка наконец закончилась, и Пронька, смущенно вытирая губы, доказала, что еда безопасна, я кивнула в сторону двери.

— А теперь ступай за кофе. Да смотри, — добавила, ловя ее испуганный взгляд, — чашку себе возьми. Будешь пробовать.

Пронька, с лицом, пылающим от стыда и унижения, пулей выскочила из будуара.

Груня в священном ужасе проводила ее взглядом и обернулась ко мне, широко раскрыв глаза.

— Княгинюшка... — прошептала она, боязливо оглядываясь на дверь. — Вы никак думали, что вас... отравить хотят? Прямо тут, в доме?

Я отломила кусочек калача, который только что пробовала Пронька, и медленно прожевывала. Потом равнодушно ответила:

— После вчерашнего на кухне я не исключаю никаких возможностей. Особенно когда речь идет о еде.

— А... а чего ж Проню-то заставили пробовать? — еще тише спросила Груня, в глазах ее читалось смятение. — Неужто и ей не доверяете?

Я отставила тарелку и посмотрела на верную горничную. Вложила в свой взгляд всю твердость и безжалостность, на какие только была способна.

— А я здесь никому не доверяю, — произнесла, отделяя каждое слово и вкладывая них тяжелое, недвусмысленное значение.

Груня замерла, на ее простодушном лице отразился неподдельный испуг. Но я тут же сгладила намек, позволив губам тронуться теплой, почти нежной улыбкой.

— Кроме тебя, Груня, — тихо добавила, дотрагиваясь до ее руки. — Кроме тебя одной, никому не могу довериться. Так что будь умницей и смотри в оба.

Разумеется, я не ждала, что кто-то рискнет отравить мою еду, ведь до сих пор этого не сделали. Однако Проньку надо было проверить, а заодно и показать ей, что она теперь в ответе за мою жизнь и здоровье. Если она просто глупая от природы, то вряд ли вообще поняла, зачем я ее заставила все перепробовать. А если девка у нас с червоточинкой и врагами подкуплена, то будет ей наука.

Ближе к обеду мы наконец выбрались из особняка. Графиня, узнав о выезде, одолжила свою карету с гербами на дверцах. Я не стала отказываться. Внутри экипаж был обит темно-зеленым бархатом, а в теплом, натопленном воздухе разливался аромат лимонов и корицы. Он забивал запах талого снега и сырости, пропитавшие улицу.

Груня села вместе со мной, и я приказала кучеру трогаться. Колеса мерно застучали по мокрому булыжнику. Открылись тяжелые двустворчатые ворота, и я с нетерпением прильнула к окошку.

За стенами особняка открывался совсем иной мир — шумный, пестрый и дышащий жизнью, несмотря на январскую промозглость. Воздух, ворвавшийся в щель окна, был странной смесью — соленый бриз с залива, едкий дым оливковых веток, сладковатый дух гниющей органики и пряные нотки чужой кухни. Совсем не то, что я представляла, думая о Неаполе.

Карета, позванивая медными деталями, выкатила на узкую улицу, зажатую между высокими, словно сросшимися друг с другом, домами. Белье, развешенное на веревках между балконами, колыхалось на влажном ветру, словно призрачные знамена. Где-то наверху, с третьего этажа, какая-то женщина с громкой руганью выплеснула из окна помой, и брызги чуть не долетели до нашего экипажа. Я инстинктивно отдернулась от стекла.