Капитан хмыкнул, а штурман, сидевший рядом, ответил за него:

— У нас, пани, свой секрет. Свежая провизия — до первого шторма. А потом — кто во что горазд. Но сегодня, — он широко улыбнулся, — сегодня вы оцените нашу похлебку.

Ее и принесли первой — густую, дымящуюся, с перловкой. За ней появилось тонко нарезанное копченое мясо, лепешки, подрумяненные на огне и сдобренные маслом. Я не увидела на столе лука и чеснока в явном виде, но аромат от лепешек был красноречив — их щедро натерли чесноком. А под слоем расплавленного сыра угадывался жареный лук. Умный ход: грубые овощи не оскорбят взор «прелестной пани», однако экипаж получит свою порцию защиты от цинги.

— Передайте, пожалуйста, мои искренние похвалы повару, — сказала я капитану, отламывая кусочек лепешки. — Это восхитительно.

Стол и вправду ломился от снеди. Но я заметила деталь: горка апельсинов лежала нетронутой, а мужчины усердно налегали на похлебку и мясо. Видимо, каждый фрукт здесь был на счету.

Из вежливости я сделала себе бутерброд, но ела в основном похлебку. Вино было легким, итальянским — им и запивали. Вода, как я и предполагала, тоже являлась неприкосновенным запасом.

На десерт я решила взять один апельсин. Но едва коснулась его, как Станислав тут же протянул руку.

— Позвольте, Марцелина.

Я на миг ощутила тепло его пальцев — и оно отозвалось внутри меня легкой дрожью.

Сам Станислав будто бы ничего не заметил. Ловко срезал толстую кожуру, разделил фрукт на дольки и выложил их передо мной на грубую керамическую тарелку. Жест был естественным и заботливым, но у меня перехватило дыхание.

Он так уже делал в прошлом. Для «нее», не для меня, так что нечего обольщаться.

Мысли потекли не в ту степь. Пришлось одернуть себя и вернуться к роли «супруги»:

— Благодарю. Всеволод, вы очень любезны.

Улыбка едва не увязла у меня на зубах.

Между тем, обед продолжался. Беседа за столом текла легко и не касалась утренних событий. Офицеры говорили о погоде, о море, о последних новостях из дома. Словно не было ни перестрелки, ни бегства из порта.

Наверное, щадили тонкую душевную организацию «пани».

Когда обед подошел к концу, Станислав отодвинул стул.

— Не желаете ли прогуляться по палубе, супруга моя? Все лучше, чем сидеть в тесной каюте.

Здесь я была с ним согласна. Тем более что зимнее солнышко начало припекать, море было спокойным, и я даже скинула плащ.

Но не успела кивнуть, как из каюты выскочила запыхавшаяся Груня.

— Княгинюшка! Парасолю! Парасолю забыли! — она сунула мне в руки изящный шелковый зонт на резной деревянной ручке. — Негоже личико солнцу-то подставлять, а ну как веснушки появятся?

— Веснушки? — хмыкнула я. — Лучше бы лишние носки положили, а веснушки — самое малое из моих бед!

Я хотела уже отослать Груню с ее «парасолей», как вспомнила: для дамы этой эпохи загар неприемлем. На меня будет коситься весь экипаж и Станислав в том числе, если я сейчас откажусь.

Скрепя сердце, открыла зонт и обернулась к Мещерскому. Тот смотрел на меня с выражением странной задумчивости.

— Всеволод?

Он будто очнулся. Извинился и подал мне руку. Но его взгляд, брошенный сначала на зонт, а затем на мое лицо, заставил меня напрячься. В нем был пристальный, изучающий интерес.

Я ощутила тревогу. Мещерский впервые так смотрел на меня. Неужели начал догадываться, что его «Мари» изменилась?

Мы двинулись вдоль палубы неспешным прогулочным шагом. Мещерский молчал, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. От этого было не по себе. Хотелось разбить неестественное молчание, завести непринужденный разговор. Однако ничего подходящего в голову не приходило.

А нервозность росла!

Если мужчина молчит — значит думает. Кто знает, до чего он додумается. Мне вот совсем не надо, чтобы он заподозрил, что его Мари совсем не Мари!

— Вы сегодня очень молчаливы, Всеволод, — я постаралась, чтобы голос не выдал эмоций.

— Просто наслаждаюсь вашей компанией, Марцелина. Вам не кажется, что здесь, в море, дышится свободнее, не то что на суше?

Его слова звучали почти интимно.

Я сильнее сжала ручку зонта, но вслух согласилась:

— Здесь и правда дышится легче. Эта соль на губах, крики чаек, синева до самого горизонта... Я бы сказала, море пьянит и пугает одновременно, ведь теперь наша жизнь зависит от его милости.

Слова лились потоком, выдавая мою нервозность. Пришлось отвернуться к борту и сделать вид, что любуюсь волнами.

Мещерский встал рядом и вновь посмотрел на меня.

— Вы всегда любили простор, — усмехнулся, скользя взглядом по моему профилю.

— Помните, как мы скакали по полям под Петербургом, а вы смеялись, что ветер выдует из головы все глупости?

Ледяной холодок прошел по спине. «Поля под Петербургом». Обрывок чужих воспоминаний мелькнул и растворился, оставив смятение.

— Тогда ветер был помягче, — выдала я, молясь, чтобы не ошибиться. — И земля под ногами не ходила ходуном.

Я надеялась, что шутка о качке переведет разговор в более безопасное русло. Но Станислав, похоже, решил вспомнить прошлое.

— Вы и тогда не боялись. Первой пускали лошадь в галоп. Мать ваша меня потом отчитывала… — он оборвал себя, его лицо стало непроницаемым. — Простите. Я забываюсь.

Нет, это было другое. Он меня проверял, точнее — Мари. Хотел знать, остались ли в ней хотя бы тени тех чувств, которые были когда-то.

В нем — остались. Может быть поутихли за время разлуки, притупились, поблекли. Но именно они заставили его спасать меня от пуль раз за разом. И в доме Фикельмонов, и в том злополучном лесу, и во время отплытия.

Его любовь жила в нем все это время. И вот теперь он пытался понять, насколько она безнадежна.

В надежде укрыться от его взгляда, я двинулась дальше. Мещерский тут же последовал за мной, не позволяя ни собраться с мыслями, ни избежать разговора.

Мы прошли мимо группы матросов, чинивших сеть. Их голоса стихли, в спины нам уперлись десятки любопытных взглядов.

Станислав тут же взял мою руку и положил себе на локоть. Защитный, почти собственнический жест, в котором я ощутила что-то ревнивое.

— Мы для них развлечение, — отметила я, стараясь, чтобы нас никто не услышал.

— Пусть развлекаются, — так же тихо ответил он. — Главное — продолжать играть свою роль. Пока это наша лучшая защита.

«Наша».

От этого слова стало горько и сладко одновременно. Да, мы заключили своего рода союз. Только этот союз был построен на лжи.

— А что, если я устану играть? — вопрос сорвался с губ сам, тихий и рискованный.

Мещерский замедлил шаг и повернулся ко мне. Ветер трепал прядь его волос, упавшую на лоб, а в серых глазах плескалась сложная смесь эмоций: тревога, ответственность и тот самый пугающий меня интерес.

— Тогда будьте самой собой, — сказал он, наклоняясь так низко, что его дыхание коснулось моей щеки. И добавил с внезапной нежностью: — Будьте той женщиной, которую я знаю.

Палуба качнулась особенно сильно, и я инстинктивно вцепилась ему в рукав. Он не стал помогать удержать равновесие. Просто позволил мне держаться, а сам стоял, как скала, продолжая жадно смотреть мне в лицо.

Он искал в нем свою Мари. Девушку, ради которой готов был пойти на смерть. А я... я до боли вдруг захотела, чтобы он увидел меня. Не ее.

Эта боль заставила ожесточиться.

— Вы не знаете женщину, которой я стала, — бросила я с неуместной обидой. — Вы ничего не знаете обо мне, пан Крушинский!

В этот момент с мостика раздался голос вахтенного офицера, резкий и деловой. На палубе поднялась суета, и чары развеялись.

Я увидела идущего к нам старпома. Станислав тоже его заметил и медленно выпрямился, возвращая лицу привычное чопорно-вежливое выражение, принятое в светском обществе.

— Пан, пани, прошу вас вернуться в каюту, — старпом приблизился к нам. — Надвигается шторм!

Я удивленно посмотрела на небо. Оно было чистым, без единого облачка. Только с севера темнела полоска на горизонте.