Графиня чуть улыбнулась. Общие сведения об императорской семье для нее секретом не были.

— Миллион золотом, причем в российском банке с возможностью жить на проценты или перевести все деньги в банк той страны, в которой великая княжна будет жить...

— Сумма баснословная даже в России, — одобрительно кивнула Анна Гавриловна.

— Плюс миллион «рухлядь», — я мысленно загибала пальцы, чтобы ничего не упустить. — Насколько помню, его величество сам настаивал, чтобы его дочери получили приданое по списку, утвержденному его матушкой, вдовствующей императрицей Марией Феодоровной.

— А список этот подписал император Павел, — графиня сделала еще глоток чая и прищурилась от удовольствия. — Этот император совершенно точно знал толк в роскоши! Из одного его бриллиантового эполета сделали корону для Александры Феодоровны!

Я двигалась в правильном направлении. Поэтому позволила себе принять чуть мечтательный вид, одновременно вспоминая виденные мной остатки приданого в Эрмитаже:

— А великолепный сервиз на пятьсот предметов! Позолоченный фарфор с розами и пасторальными видами. Или серебряный, заказанный для нее лично императором! И драгоценные приборы, изготовленные знаменитыми ювелирными домами! А ткани, белье, соболя! Право, там только мехов было собрано, как положено, по две связки каждого вида на шубы жениху и невесте. И даже две медвежьи полости!

Мне не пришлось изображать восхищение. Я достаточно читала о богатом приданом дочерей Николая I, хотя своими глазами видела не так много. Но серебряный сервиз, хранящийся в Эрмитаже, меня впечатлил. Даже сейчас я ощущала восторг, который охватил меня при посещении выставки.

— Да-да, приданое Марии Николаевны было исполнено точно по списку ее вдовствующего величества, — улыбнулась графиня.

— Думаю, о таком количестве денег и ценностей мечтает любое мелкое княжество,

— я аккуратно продолжила размышлять. — Мария Николаевна уже замужем и, к счастью, вместе с мужем живет в Петербурге. А вот Ольга Николаевна и Александра Николаевна еще не замужем...

Огонек, блеснувший в глазах моей собеседницы, показал, что я угадала.

— Мари, вы даже не подозреваете, какой клубок вокруг вас завертелся. Признаться, я так и не дождалась от вас самого главного.

— Моя память... — вяло вставила я.

— Да-да, вы уже говорили, — Шилова перешла на официальный тон, и мое сердце тревожно забилось. — Что ж, видимо, придется помочь вам вспомнить.

Она промокнула губы и отложила салфетку. А затем, глядя на меня как следователь на допросе, сказала всего одно слово:

— Письмо!

Мысли тут же заполношно заметались в моей голове.

Письмо? Какое письмо? Точнее, какое из них, ведь я нашла несколько. А может...

Кровь бросилась мне в лицо, ошпарив щеки как кипяток.

Может, речь идет о записке Мещерского? Неужели графиня знает даже о ней? Кажется, эта женщина опаснее и страшнее, чем выглядит. Надо с ней держать ухо востро!

Видимо, все метания читались на моем лице как в открытой книге, потому что Шиловская насладилась произведенным эффектом, а потом сжалилась и подсказала:

— Письмо, которое Александра попросила вас передать Марии Николаевне.

Вот тут я застыла с открытым ртом. Мне понадобилась целая минута, чтобы вспомнить, где, точнее — когда, нахожусь и вернуть челюсть на место.

— Простите, Анна Гавриловна, — выдавила я, лихорадочно перебирая все известные мне воспоминания княгини Барятинской, — но я не помню об этом письме... Богом клянусь.

— Жаль, жаль, — покачала она головой. Взгляд ее совсем не смягчился; видимо, графиня и вправду подозревала меня в сокрытии информации или, что еще хуже, во лжи. — Что ж, я могу и сама освежить вашу память, Машенька. После возвращения из Парижа вы еще какое-то время продолжали служить при Дворе. Мария Николаевна тогда отправилась с мужем в Петергоф, а вас попросила лично вручить Александре небольшую записку. Но вы этого не сделали, потому что спешили увидеться с одним офицером, и отдали записку слуге.

И снова я ощутила, как падает челюсть. Вот так Машенька, вот так ангел. Это не с Мещерским она, случайно, на свидание бегала? Ну а с кем же еще!

Шиповская заметила оторопь на моем лице и усмехнулась:

— Здесь я вас не осуждаю. Даже я была молодой и еще помню, как это — когда в душе бушуют запретные чувства. Ах, молодость-молодость… — она мечтательно прикрыла глаза. Но тут же продолжила жестким тоном: — Откуда вам было знать, что тот лакей на деле — информатор датской партии?

Последняя фраза заставила меня резко выпрямиться.

Дания! Я вспоминала о ней только вскользь; мне и в голову не приходило, что она может играть какую-то роль. Но теперь, если подумать, все становится очевидным. Во второй половине XIX века Дания только и делала, что воевала с Германским союзом. А кто входил в этот союз? Правильно, Пруссия и Австрия!

Значит, вот кто заказчик… Датский престол. Жаль, смерть княгини Барятинской им никак не поможет. Впрочем, как и брак принца с великой княжной…

— Вижу, вы наконец-то начали вспоминать, — хмыкнула графиня, по-своему поняв выражение моего лица.

Я поспешила заверить ее кивком, а затем, подтверждая свое смятение действием, кинулась в ноги:

— Матушка, Анна Гавриловна, так что же мне теперь делать? Неужто эти супостаты и вправду решили меня погубить? Но за что? Что такого в том письме было?

Похоже, я сделала правильно. Потому что Шиповская не оттолкнула меня, не удивилась порыву, а прислонила мою голову к коленям, накрытым пышной юбкой, и поглаживала по волосам. Ладонь у нее была сухая и жесткая, такая же, как она вся.

— Ох, Машенька. Много чего там было, да что уж об этом. Дело сделано, прошлого не воротить. Письмо-то информатор вручил великой княжне, только написанное в нем стало достоянием Копенгагена. А там уж больно хотят породниться с Российским престолом. Нужен им этот брак, понимаешь? И не только в приданом тут дело.

Я-то понимала, но делала вид, что княгиня Барятинская не настолько прозорлива и дальше своего носа не видит. Слишком опасно быть умной, когда в игру вступает большая политика.

— Опасно тебе тут находиться, девочка моя, — Шиповская вновь перешла на теплый, сочувственный тон. — Я твоей матери обещала приютить тебя, но они и здесь добрались. Уезжай обратно, в Россию, проси покровительства нашего императора.

— Может, мне стоит признаться во всем? — робко спросила я.

— Поздно. Великая княжна Александра уже объявила о своем намерении выйти замуж за принца Фридриха, помолвка назначена на июнь. Если сейчас всплывет это письмо, случится международный скандал. Даже наш император не может просто так взять и отменить договоренности с другим государством, да еще из-за бредней французской бабки. Будут последствия. Может быть... даже война.

Хорошо, что я так и стояла перед ней на коленях, опустив голову. Потому что вспомнила одну важную вещь. Никак нельзя разрывать отношения с Данией! Ну никак! Тогда вся история повернется, и неизвестно, в какую сторону. Ведь последний русский император будет сыном датской принцессы!

Но пока это случится, пройдет двадцать пять лет. И все это время Россия будет поддерживать Данию в войнах. А еще... еще брак принцессы Дагмар и отца Николая II случится по очень большой любви. И если я сейчас попытаюсь вмешаться, этого брака может не быть...

От волнения у меня сжалось горло. Графиня почувствовала, что я напряглась, но решила, что это от страха за собственную жизнь. Она похлопала меня по плечу и сказала:

— Ну полноте, полноте убиваться. Поедешь ко Двору, кинешься в ноги императору, попросишь защиты. А причину мы тебе найдем. Да вот хоть скажешь, что приехала развода просить.

Я удивленно подняла голову:

— Развода? — такое мне еще на ум не приходило...

— А почему бы и нет? — она загадочно улыбнулась. — Ты у нас барышня видная, долго одна не засидишься. А Мишка твой как был дурнем, так и останется. Пусть баронесска и дальше им крутит.