И только тогда, когда мое дыхание вырвалось прерывистым, истеричным всхлипом, я увидела того, кто стоял за его спиной.

Станислав. Его рука сжимала клинок.

Мещерский скользнул по мне быстрым взглядом, проверяя, цела ли я. Затем глянул на то, что лежало у его ног. Там было тело, еще дергавшееся в предсмертных судорогах. Сабля вошла в него почти по самую рукоять.

На моих глазах Станислав хладнокровно упер ногу в спину бандита и рванул клинок на себя.

Раздался короткий, влажный, чавкающий звук. В нос ударил запах свежей крови, смешанный с вонью конского пота и пороха.

Я машинально прижала флягу к груди, будто щит. На лезвии сабли виднелись недвусмысленные потеки. С трудом оторвав от них взгляд, посмотрела в лицо Станиславу.

В серых глазах, таких знакомых и таких чужих, плескалось деловое спокойствие.

В тот миг я внезапно и бесповоротно осознала, что это не тот романтичный юноша, полный благородных порывов, в которого когда-то влюбилась Мария Березина. Он тоже изменился. Сейчас на меня смотрел человек, для которого убийство было работой. Грязной, но необходимой.

Наши взгляды встретились, и я застыла, будто в густом сиропе. Но секунду спустя тишину разорвал странный булькающий стон, а затем — глухой стук. Это Груня, бедняга, потеряла сознание и свалилась на пол.

Чары тут же рассеялись.

— Не выходить! — бросил Станислав резким тоном.

Он с силой захлопнул дверцу. Я вздрогнула, услышав щелчок задвижки, а следом раздались сухие приказы.

Минуту спустя карета продолжила ход.

Похоже, с нападавшими было покончено. Но я еще некоторое время сидела, сжимая в окоченевших пальцах тяжелую флягу и прислушиваясь к каждому звуку извне. Убедившись, что там все спокойно, нет ни криков, ни выстрелов, слезла с сиденья и нащупала в полумраке неподвижное тело Груни.

Моя служанка лежала, раскинувшись, как тряпичная кукла, и вид у нее был такой, будто душа уже наполовину отлетела. Испугавшись, что она и вправду испустит дух, я похлопала ее по щекам. Сначала осторожно, потом отчаяннее.

В ответ — никакой реакции, только голова безвольно болталась.

— Груня! Очнись! — прошипела я, тряся ее за плечи, хотя сама дрожала как осиновый лист то ли от холода, то ли от страха.

Воспоминания из курса первой помощи всплыли обрывками. Нашатырь… где тут нашатырь? Даже если есть — не найду…

Я с силой ущипнула ее за мочку уха, потом за мягкое место под локтем — то самое, где кожа особенно нежная. Снова и снова, пока на пальцы не брызнули горячие слезы. Мои собственные.

— Грунюшка, просыпайся, родная… — голос сорвался на надрывный шепот. — Очнись, ради Бога…

И тут ее веки дрогнули. Она не открыла глаза, а просто издала тихий, жалобный стон:

— Ой… барыня… помираю…

— Никто не помирает! — облегченно отрезала я, хватая с дверцы кареты ту самую фляжку с померанцевой настойкой. Открутила крышку и сунула ей прямо в рот. — Пей! Живее!

Резкий, терпкий запах горького цитруса и алкоголя наполнил карету. Груня глотнула, закашлялась, затрясла головой и, наконец, открыла глаза. В них был животный ужас.

— Княгинюшка... стреляют... — простонала она, хватая меня за рукав. — Убили нас...

— Никто никого не убил! — я тряхла ее снова, заставляя встрепенуться. — Видишь, жива я. И ты жива. Все уже закончилось, поднимайся!

Она кивнула, забралась на сиденье и замерла. Ее колотила крупная дрожь, но она хотя бы больше не визжала и не падала в обморок. Только сдавленно всхлипывала иногда.

Я же, хлебнув для храбрости померанца, вновь протянула ей флягу:

— На вот, согрейся.

Так мы и сидели всю ночь, боясь сомкнуть веки. Прихлебывали настойку и вздрагивали от каждого звука, долетавшего с улицы. И я не знаю, чего испугалась больше — нападения или нечеловеческого спокойствия в глазах Станислава, когда он убил бандита.

Только когда за окном посветлело, страх окончательно отступил. А там и лес по обочинам сменился полями. Мы подъезжали к селению, и я с нетерпением приникла к оконцу кареты.

Нас встретило городское предместье — аккуратные домики, в которых кое-где светились окна, затянутые пузырем или промасленной тканью.

Дома постепенно становились плотнее и выше, появились каменные здания.

Карета свернула за угол и остановилась. Минуту спустя дверца распахнулась, и передо мной возник Станислав, все с тем же непроницаемо-деловым выражением на бесстрастном лице.

— Марцелина, — сказал он по-немецки, и я напряглась, вспомнив о нашем маскараде, — прошу вас, выйдите. Нужно размять ноги, и я должен сказать вам несколько слов.

Предложение было как нельзя кстати.

Оперевшись на руку «пана Крушинского», я с радостью вышла из кареты и на миг замерла от восторга — под ногами лежала настоящая римская дорога! Чем еще это могло быть? Плотно уложенные крупные камни в центре, удобные колеи, мелкие камни по краям...

Значит, мы находимся в большом селении, а может, даже в городе! Интересно, где именно?

Пока я топталась, рассматривая камни под ногами и фасады домов, Станислав отдал приказы нашим сопровождающим, и карета неторопливо поехала вперед. Мы двинулись за ней по центральной части дороги — самой высокой и сухой.

— Марцелина, — Мещерский вел меня под руку, и со стороны мы наверняка казались милой парой. — Планируя наше путешествие, я собирался сесть на корабль у мола Сан-Винченцо в Неаполе. Как вы знаете, это крупный порт, и нанять там корабль до Керченского пролива не сложно. Но...

Я встрепенулась. Действительно, зачем нужно было ехать куда-то далеко, если в Неаполе есть порт?

— В последний момент мне доложили, что там ждет засада. Кто-то из вашего окружения узнал о бегстве и сдал вас. Вы знаете, кто? Может, предполагаете?

Я даже задумываться не стала:

— Да кто угодно. Тот же Прохор, камердинер князя. Только как он успел?

— Ну, здесь секрета особого нет. Скорее всего, заметил, как вы уходили, но не стал останавливать, а вместо этого передал информацию своим нанимателям. На рассвете из Неаполя должен был уйти только один корабль, следующий в Россию — наш корабль. Но из-за засады нам пришлось изменить планы и ехать в Салерно.

— Но ведь мы все равно попали в засаду? — я содрогнулась, вспомнив о нападении.

— Скорее, это была погоня. Но она может быть не связана с вами, — по его губам скользнула кривая улыбка, — у пана Крушинского тоже много врагов.

— Спасибо за предупреждение, пан, — скептически хмыкнула я, пытаясь выбросить из головы картины минувшей ночи. — Правда, оно несколько запоздало.

Он бросил на меня удивленный взгляд, нахмурился и потер переносицу.

— Да, это было мое упущение. Но вы потрясающе смело себя вели... Марцелина, я восхищен вашей храбростью. Не всякая женщина...

Я передернула плечами и прервала:

— Не надо, не хочу вспоминать. Скажите лучше, вы же не за этим пригласили меня прогуляться?

На этот раз он несколько секунд разглядывал мое лицо, причем с таким выражением, будто видел впервые. Затем тихо сказал:

— А вы изменились.

— Вы тоже, — парировала я тем же тоном.

И снова он усмехнулся:

— Что ж, мне нравится ваш деловой подход, Марцелина. Но должен предупредить: не знаю, кто и как нас встретит в порту Салерно. У Третьего отделения везде свои люди, но найдется ли на корабле место для дамы и в каких условиях вам придется путешествовать...

Он сделал многозначительную паузу, давая мне время додумать. Но я уже сама все поняла.

В эту эпоху правила высшего света были строго регламентированы. Испортить репутацию женщине было очень легко. Поэтому, несмотря на внешнюю строгость, усталость и тревогу, Станислав беспокоился о Марии. Нежная княжна, сохранившаяся в его памяти, упала бы в обморок от одного предложения разделить каюту с чужим мужчиной. А я...

Я вдруг обратила внимание, как он устал.