Барятинский медленно приблизился. Мне в лицо хлынула кровь, когда его пальцы коснулись моего подбородка. Он заставил меня поднять голову.

— Ты выглядишь... бледной. Надеюсь, прогулка с графиней не утомила тебя сверх меры?

Усилием воли я прикрыла глаза и опустила уголки губ, чтобы лицо обрело выражение скорби. А когда заговорила, точнее издала предсмертный стон, мой голос был тих и дрожал:

— Устала, Мишель. Голова до сих пор кружится после вчерашнего кошмара. И эта погода... Мне кажется, у меня начинается лихорадка.

Я молилась, чтобы мой скромный серый балахон, чепец, наглухо скрывающий волосы, и полное отсутствие румян на щеках сделали свое дело.

Но взгляд Барятинского скользнул по моей фигуре с такой оценкой, от которой по коже побежали мурашки. Он видел не бесформенное платье, не слабость супруги, а препятствие, которое нужно устранить.

— Ничего, душа моя, — князь отпустил мой подбородок и жестом указал на накрытый стол. — Хорошее вино и сытная пища — лучшее лекарство. А потом... я о тебе позабочусь.

Он произнес это таким многозначительным тоном, что у меня похолодело внутри.

Но выбора не было. Я позволила ему обхватить мою талию и покорно пошла к столу.

Усадив меня в кресло, Барятинский сам наполнил бокалы и один подал мне. Я взяла его дрожащей рукой.

— За нас, Мари, — князь поднял свой бокал, не сводя с меня глаз. — За новую страницу.

Он и не думал отступать.

Мне ничего не оставалось, кроме как сделать крошечный глоток. Вино обожгло горло, разливаясь по телу тревожным теплом. Я положила на тарелку кусочек паштета, но есть не хотелось совершенно. Каждый мускул был напряжен, каждое чувство обострено до предела.

Зато Мишель ел с аппетитом, но и внимания не ослаблял. Он говорил о пустяках — о погоде, о новостях из Петербурга, о каких-то общих знакомых. Но его слова были лишь фоном, ширмой для того немого диалога, что происходил между нами. Он изучал меня, как изучают шахматную доску перед решающим ходом.

Болтал, но касался, передавая соль, масло, хлеб… Я с трудом держалась, чтобы не вздрагивать от прикосновений горячих рук абсолютно чужого мужчины. А он так и норовил то поправить тяжелый локон, выпавший из чепца, то пригладить скромное серое кружево у меня на груди…

Замолк он лишь на секунду, когда дверь чуть приоткрылась и Груня тоненьким голоском сообщила, что для господ все готово. Смотрела она при этом в пол.

— Ступай, — вместо меня ответил Барятинский. — И проследи, чтобы нам не мешали.

Она молча исчезла.

— Ты последнее время какая-то... другая, — произнес он, переводя взгляд на меня и отодвигая тарелку. — Слуги шепчутся, что ведешь себя странно. Заперлась в комнатах, кроме двух служанок никого к себе не пускаешь... Я могу узнать, что происходит?

Я сделала быстрый глоток вина, чтобы скрыть замешательство.

Он что-то заподозрил. Прочитал письмо, которое Груня должна была отдать Долли, а остальное домыслил. Мне следовало быть осторожнее!

— Я просто пытаюсь прийти в себя, Мишель, — пролепетала, опуская глаза в тарелку. — Пытаюсь забыть тот ужас. Мне уже много дней кажется, что кто-то хочет меня убить...

Я поймала его изменившийся взгляд и ощутила прилив вдохновения:

— Да-да, постоянно чувствую, что за мной следят. А тот случай на кухне? Ты помнишь? Меня сбили с ног! И вчера... Стоит только представить, что та пуля могла убить меня на месте...

Мой и без того слабый голос сорвался, из глаз брызнули натуральные слезы.

— Ну что ты, душа моя, успокойся. Здесь ты в безопасности.

Князь протянул свой платок.

Безобразно шмыгая носом, я взяла его и высморкалась от души. Барятинский слегка поморщился, а я наоборот, воспряла духом. Похоже, супруг у меня довольно брезгливый.

— Мне так страшно, Мишель! — я высморкалась еще раз. — А вдруг меня правда хотят убить?

— Полноте, — Мишель отмахнулся. — Кто может желать твоей смерти? Ты просто переволновалась, вот и все. Хочешь, в марте свожу тебя в Теттуччио-Терме? Говорят, вода там полезна для женского здоровья.

— Конечно! — проныла я, на всякий случай шмыгая носом.

Внезапно он отложил приборы. Залпом допил бокал и поднялся.

Я сжалась, как кролик, которого накрыла тень ястреба.

Барятинский подошел ко мне, тяжело оперся на спинку кресла и наклонился. Запах парфюма, пряностей и вина ударил мне в голову.

— Вот и умница. Тебе нечего бояться, — его губы почти коснулись моей щеки. — Я здесь. И я позабочусь о том, чтобы ты забыла обо всех своих страхах.

Его рука скользнула с моего плеча на шею, большой палец подцепил шнурок у горла и распустил. А затем провел по линии ключицы.

Это был жест собственника, лишенный нежности. Жест, не терпящий возражений.

Я перестала дышать.

План рушился на глазах. Снотворное, если его и подсыпали, явно не подействовало. Азарт и желание оказались сильнее.

— Мишель, я... я не в силах... — попыталась отстраниться.

Но его ладонь мягко и неумолимо легла мне на горло.

— Ты в силах, — прошептал князь прямо в ухо. — Ты моя жена. И пора тебе вспомнить, что это значит.

Его дыхание было горячим и возбужденным. Я ощутила дрожь омерзения. А когда заглянула в его глаза, поняла, что надо спасаться.

Уговоры, притворство, мольбы — все зря. Барятинский пришел сюда с твердым намерением исполнить супружеский долг. И он его исполнит, даже если жена потеряет сознание. Хотя вряд ли его вообще беспокоят подобные мелочи.

Он выпрямился и взял меня за руку.

— Пойдем, — это был приказ.

Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше.

Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше.

Мы двинулись в опочивальню. Мою опочивальню! Где в этот момент, затаившись под одеялом, лежала Катька-белошвейка.

У меня закружилась голова. Все пошло не так. Совсем не так. Что он сделает, когда обнаружит подмену?

Счастье, что Мишель еще пытался разыгрывать благородство и не уложил меня на диван прямо в будуаре!

На пороге я заартачилась.

— Пожалуйста, — пролепетала, испугавшись по-настоящему. — Мне нужно приготовиться, снять платье, вынуть шпильки...

Но князь железной рукой втолкнул меня в спальню и потащил дальше, к кровати. Да с такой прутью, что я подавилась словами.

«Только бы Катька лежала тихо!» — мелькнула паническая мысль, когда я заметила плотно задернутый балдахин на кровати. А мне... мне, пожалуй, стоит в обморок шлепнуться! Другого выхода нет.

Я уже приноровилась закатить глаза и навалиться на князя всем бесчувственным телом, как он вдруг покачнулся. Но не затем, чтобы упасть. Наоборот, выглядел муж отвратительно бодро и возбужденно.

— Мари, — простонал с придыханием и толкнул меня к кровати.

Я чудом удержалась на ногах. А он навис тяжелой глыбой, крепко удерживая мою голову — ни вырваться, ни увернуться! Притиснул к резному столбику и медленно склонился, собираясь поцеловать.

Я задергалась, как рыбка на крючке. Уперлась ему в грудь руками, но куда там! Все равно что гору толкать. Не успела и рта открыть, как он тут же завладел моими губами.

Целовался он отвратительно. Не то чтобы я прежде чересчур увлекалась этим, но кое-какой приятный опыт имелся.

Барятинский же просто мял и кусал мои губы, мусолил их, будто пытался высосать начинку из помидора, да еще и постанывал мне прямо в рот!

Не в силах терпеть, я нащупала коленом его самое слабое место (что вызвало еще один громкий стон) и уже собралась нанести удар, как вдруг он вцепился мне в воротник. Ткань затрещала. Князь рванул ее, обнажая грудь, и... мягкой тряпочкой осел на ковер.

Я застыла, боясь двинуться с места. Только тяжело дышала и бездумно пялилась на свою голую грудь. Потом запахнула остатки лифа и потыкала в князя носком туфли.

В ответ раздался богатырский храп.