— Чего тебе? — довольно грубо спросила я.

Мне тут надо пережить разочарование века, а не слушать, как она шмыгает сопливым носом.

— Так это, барыня, Иван Ильич спрашивает, что на обед-то вы будете? Кроме киселя?

— Что есть, то пусть и подают, — отмахнулась я.

Не до этого мне сейчас. Еще и письма великой княжны руки жгут.

— Барин-то потребовал шофруа из куропатки, телятину с трюфелями, консомэ новое и этот, как его, фломбер с маседуаном.

Пронька так смешно гундосила и коверкала названия блюд, что я невольно рассмеялась и не сразу обратила внимание на ключевое слово в ее тираде.

— Барин? Вернулся?

В душе повеяло холодком. Надо же, провел ночь неизвестно где, а обедать изволит дома. Хороший муженек мне достался. Порядочная... сволочь!

Встречаться с князем не хотелось. А от одной мысли, что придется изображать его жену, воспитанную в традициях девятнадцатого века, молча терпеть неуважение и измены — и вовсе становилось противно. Но отказываться от еды я не собиралась.

— А Груня где? — спросила, вспомнив, что уже отправляла свою горничную за обедом.

— Не знаю, барыня, — пробасила Проня. — Она ж теперь старшая у нас, всем заправляет.

Может, и правда занята.

— Ладно, пусть подадут сюда, — приказала я, игнорируя тревожный звоночек. Ничего с Груней не станет, а я если буду так нервничать, то превращусь в параноика. — Мясного побольше, овощей пареных да хлеба ржаного.

От белых булок только бока растут, а мне нужны силы, в том числе и физические. Иначе я развалюсь, каждый раз как подкошенная на пол падать.

— Да разве ж так можно? — служанка вытаращила глаза. — Чтоб вы, барыня, да наш крестьянский хлеб ели?

— И давно ты крестьянкой стала? — парировала я.

По ширококостному, сдобному и белокожему телу Проньки было видно, что она не бедствует, ест досыта и тяжелой работой не обременена. Но она даже не поняла, что это был сарказм.

— Так тятька мой самый что ни на есть крестьянин, крепостной, и мамка тоже. А меня вот, барин наш в город взял. Потому что я грамоте учена.

— И где же училась? — я с сомнением глянула на нее.

— Батюшка Афанасий в церкви учил буквы писать, — она аж зарделась от гордости. — И читать святое писание.

— Тогда прочти, что здесь написано.

Я протянула ей томик Пушкина. Мне в самом деле было любопытно, чему там Пронька научена. Однако чуда не случилось. Она едва смогла по слогам прочитать название поэмы, да еще перепутала ударения. Но выглядела необычайно довольной собой.

— Ясно, — вздохнула я. — Иди уже. Если увидишь Груню, скажи, чтоб ко мне немедля зашла.

А сама с письмами, которые скрывала в складках платья, уселась в кресло возле камина.

Кресло стояло удобно, спинкой ко входу. Так что если кто и войдет без стука, я успею письма прикрыть подолом. А потом можно их обратно за портретом спрятать. Если там до сих пор не нашли, то и не найдут.

Писем всего было пять, и каждое пронумеровано, видимо, самой Марией Березиной. Бумага хранила едва уловимый запах духов, чернила местами размазались от неосторожного движения руки.

В первом великая княжна в самых нежных выражениях писала “chère Marie”, что матушка ее, Александра Федоровна, вновь приболела и собирается ехать на воды, а по пути навестить своих родственников в Баварии. Мария Николаевна будет сопровождать “maman”, а чтобы не скучать дорогой, очень просит свою “précieuse amie” попроситься в это путешествие. Конечно, императрица предпочтет взять с собой фрейлин постарше, но если попросить “papa”, то “belle Marie” возьмут в компанию к Марии Николаевне.

Прорвавшись сквозь непривычные обороты речи, любезности и обилие слов и выражений на французском, я поняла, что девушки действительно очень близко дружили. Разница в возрасте у них была всего год, и великая княжна называла Марию Березину не иначе, как "précieuse amie" — драгоценная подруга.

Второе письмо показало, что у юных заговорщиц все получилось. Император не отказал любимой дочери, так что великая княжна писала подруге, чтобы сговориться о количестве платьев и тех местах, которые стоит посетить.

На мой взгляд, все это была обычная девичья болтовня, и ничего подозрительного в письмах я не заметила.

Третье письмо было пронизано сердечными тайнами. Великая княжна писала о своем будущем муже — герцоге Максимилиане.

Я много всякого читала об этой паре. Мнения историков разделились: одни настаивали, что между ними были большие и светлые чувства, другие — что великая княжна просто завела себе карманного мужа. Но судя по тону, с которым она упоминала его в этом письме, он и правда покорил ее сердце.

Потом, конечно, их отношения станут формальностью. Но в далеком 1837 году и двумя годами позднее, когда эти двое соединились священным браком, они и вправду любили друг друга. Я в этом не сомневалась.

Четвертое письмо оказалось неофициальным приглашением на свадьбу. А вот пятое... пятое насторожило.

Оно было датировано июнем 1841 года. В нем великая княжна упоминала поездку в Париж, но не свою, а Марии Березиной. Из текста было ясно, что там случилось некое событие, связанное с таинственной мадам Л**, которое девушки уже обсуждали между собой. Или при личной встрече, или в письмах, которых не было в этом свертке. Но оно тревожило их обеих.

"Вы знаете, о чем речь, душа моя, — писала великая княжна, уже ставшая герцогиней Лейхтенбергской. — И это знание меня гнетет..."

В груди кольнуло, заставляя оторваться от строчек. Я потерла виски. Что такого могло случиться в Париже?

Но дальнейший текст запутал меня еще больше:

"Должна ли я поступить, как велит мое сердце, и нарушить слово, данное Адини? Или хранить все в тайне и надеяться, что сия буря минует нас?"

Адини... На ум приходила только одна Адини. Так домашние называли великую княжну Александру — младшую дочь императора.

Но при чем тут она?

Вместо того чтобы нащупать разгадку, я лишь больше запуталась. Ясно было только одно: надо теперь узнать про Париж. Зачем туда ездила моя бедная предшественница и с кем встречалась. Наверняка ее сопровождала Фридерика. Но обеих нет в живых, а их знания мне недоступны.

Вернувшись к своим записям, я сделала новую пометку: Мария Березина была в Париже незадолго до свадьбы с князем Барятинским...

Рука дрогнула от чужого воспоминания, которое выплеснулось в мой разум словно ледяная вода. Перо прорвало бумагу, но мне было уже не до этого.

Она была во Франции в мае! В июне князь Михаил стрелялся с Мещерским и убил его. В июле Мария стала супругой князя...

Но самое важное, я вдруг осознала, с кем она встречалась. Имя «мадам Л**» сложилось в моем сознании в полное и безошибочное: «Ленорман».

Передо мной, как наяву, выступили из глубин чужой памяти стены, задрапированные черным бархатом, круглый стол с темно-красным сукном, на котором была раскинута колода карт. И пожилая женщина в дорогом шелковом платье, глядящая на меня пронзительно и сурово.

Я ощутила себя сидящей напротив нее. Руки дрожали, сжимая платок. Дышалось с трудом, будто от сильного волнения. А за моим плечом стояла Фридерика.

Не видя ее, не ощущая, я просто знала, что она там. Как знала это Мария Березина. Которая приехала в Париж перед собственной свадьбой, чтобы лично встретиться со знаменитой французской гадалкой — Сивиллой с улицы Турнон...

— Дайте вашу руку, дитя, — как наяву, я услышала ее голос.

Она говорила по-французски, а мне казалось, что это волны перекатывают гальку. Ее пальцы, холодные и цепкие, обхватили мою ладонь. Я едва сдержала вздрагивание, ощутив это прикосновение. Рядом верная Фридерика затаила дыхание.

Меня охватило странное чувство. Зыбкое, волнительное. В тот миг я была Марией Березиной — фрейлиной восемнадцати лет.

Этим днем мне пришлось выдержать череду официальных приемов. А ночью, скинув тяжелое парадное платье и переодевшись в простой темный наряд, я со своей преданной камеристкой тайком выскользнула из отеля.