В нос ударил резкий запах одеколона, и я инстинктивно вжалась в спинку кресла.

— Ваша светлость! — присела в книксене Груня.

А, так вот это кто. А я о нем и забыла!

— Князь, — пролепетала голосом умирающей горлицы.

Надеюсь у меня получилось.

— Мне сказали, тебе стало лучше, — князь Михаил Барятинский подхватил мою худую бледную кисть и поднес к губам, затем заглянул мне в глаза.

Я затрепетала ресничками, склонила голову к подголовнику кресла, всем своим видом демонстрируя слабость:

— Мне все еще нехорошо, дорогой... М-м-м... Мишель!

Фух, вовремя вспомнила привычку русских аристократов переделывать имена на западный манер.

Угадала! Князь не дрогнул, не дернулся, никак не выразил удивления.

— Душа моя, не рано ли вы встали? — любезно поинтересовался, пока я из-под ресниц изучала его лицо. — Как бы ваша болезнь не вернулась.

Князь Барятинский, помнится, был всего на два года старше супруги. Военная выправка, брови вразлет, нос с небольшой горбинкой. Одно его портило — холодный, пытливый взгляд, которым он, казалось, заглядывал мне в самую душу.

Страха или беспокойства в его голосе не было. Светское внимание, легкая забота, как о болонке, вьющейся у ног — не более. И это тоже неприятно царапнуло.

— Сейчас снова лягу, — поспешила заверить своего благоверного, — прикажу только завтрак подать.

Теперь, после ванны, есть хотелось так, что пустой живот подводило. Похоже, княгиня давно нормально не ела.

— Да-да, доктор сказал, вам нужно хорошо питаться, — несколько рассеянно пробормотал князь, переводя взгляд на настенные часы.

Быстро же он утратил ко мне интерес. А ведь так хорошо все начиналось!

Муж немного покрутился по комнате. Причем даже не особо скрывал, как его тяготит вынужденное общение с супругой. То вздыхал, бросая нетерпеливые взгляды на стрелки ходиков, то задумчиво потирал переносицу, то теребил золотую булавку на манишке.

— Прости, душа моя, но я должен срочно отбыть, — наконец выдал он, сцепив зубы.

— Могу я узнать, куда именно? — простонала все с тем же предсмертным вздохом.

— Конечно же порадовать уважаемое общество вестью, что болезнь отступила. Давеча графиня Шиловская интересовалась вашим здоровьем. Просила обязательно уведомить, если вам полегчает.

Дверь закрылась. Я не удержалась от облегченного выдоха и услышала эхо. Оглянувшись, поймала Груню за тем, что та неистово крестится.

Увидев, что я смотрю, служанка смутилась.

— Может, хочешь что-то мне рассказать? — я тепло улыбнулась ей, чтобы не напугать еще больше.

— Так нечего мне... говорить, — Груня отвела взгляд.

— А что скажешь про графиню Шиловскую? — я решила зайти с другой стороны.

Память подсказала, что Шиловские это древний дворянский род из рязанских бояр. Вот уж не думала, что однажды мне выпадет шанс дышать одним воздухом с его представителем.

— Не положено нам, слугам, господ обсуждать, — Груня начала мять в руках полотенце.

— И то правда, — я легко согласилась с ней. — Но со мной можно. Ты, Груня, говори, что думаешь, может твои слова помогут развеять туман в моей голове.

— Да разве ж так можно, барыня? — ойкнула горничная, делая большие глаза. — Чтобы говорить то, что думаешь?

— А ты только мне говори. Дальше моих ушей твои слова никуда не уйдут. Веришь мне?

Она с опаской кивнула.

Я не сводила с Груни взгляда, давая ей время собраться с мыслями. Воздух в комнате, еще недавно наполненный ароматами трав и лимона, будто сгустился, стал тягучим и сладковато-приторным от напряжения.

— Ну, графиня-то она... — горничная наконец сдалась, тяжело вздохнув и понизив голос до конспиративного шепота. — Госпожа Шилова — особа строгих правил. И языка острого. Молодежь нашу, нынешнюю, не одобряет. Светские забавы — суета сует, по ее словам.

Она оглянулась на дверь, будто опасаясь, что та сама по себе откроется, и продолжила, осторожно подбирая слова:

— Она ведь подруга вашей матушки, покойной княгини Березиной. Еще с девичества. Сюда, в Италию, на покой уехала давно, особняк да земли здесь имеет. Вот вас с князем и приняла, когда доктора велели вам климат сменить. Мы в ее особняке сейчас живем, на вилла Дорато, она в главном корпусе, а вам флигель отвела, для уединения.

Я кивнула, мысленно отмечая про себя этот факт. Значит, мы не в своем доме, а в гостях. Или на попечении. Это меняет расстановку сил.

— И что же графиня о моем супруге говорит? — мягко подтолкнула служанку, хотя ответ уже угадывался.

Груня снова занервничала, но глаза ее вспыхнули неподдельным чувством.

— Она его, прости господи, не жалуется. Говорит, ветреник он, бабий угодник и... шалопай, — последнее слово горничная выдохнула чуть ли не со стыдом. — И что такой жемчужины, как вы, барыня, он не заслуживает. Вы уж простите меня, грешную, я только повторяю...

— Ничего, Груня, — я откинулась на спинку кресла, ощущая, как холодок бежит по спине. — Говори. Мне нужно все знать.

Суждения неведомой графини Шиловской до боли совпадали с моими собственными, возникшими за те несколько минут, что я общалась с «дорогим Мишелем». Его холодная любезность, пытливый, лишенный тепла взгляд, поспешность, с которой он ретировался... Нет, он не вызывал доверия. Совсем.

А уж в то, что молодой князь побежал прямиком к старой, строгой графине, которая к тому же терпеть его не может, только чтобы лично сообщить радостную весть о выздоровлении жены... В это и вовсе не верилось.

Значит, он пошел к кому-то другому. К баронессе фон Шталлер? Мысль пронзила сознание острой, жгучей иглой.

Я посмотрела на свои руки — тонкие, почти прозрачные, с голубыми прожилками на запястьях. Руки жертвы. Руки той, кого уже убрали с дороги.

Почти.

— Спасибо, Груня, — сказала тихо, и мои пальцы сами собой сжались в кулаки, прячась в складках домашнего платья. — Ты очень помогла. Теперь мне многое стало понятно.

Горничная смотрела на меня с испуганной надеждой, будя в душе щемящее чувство вины за ту игру, которую я вела. Но выбора не было. В этом мире холодной любезности и светского равнодушия доверять я могла только ей.

— Принеси мне, пожалуйста, завтрак, — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и устало. — И... Груня, никому не рассказывай о нашем разговоре. Ни словечка. Особенно синьоре Чиччоле. Ты мне обещаешь?

В ее глазах мелькнуло понимание, куда более глубокое, чем я ожидала. Она кивнула, быстро и испуганно, словно мы заключили опасный союз.

— Вот вам крест, княгинюшка. Никто не узнает.

Горничная выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с треском дров в камине и гулом собственных мыслей.

Я медленно поднялась и подошла к окну.

За причудливыми стеклами серело зимнее итальянское небо. Вчерашний снег давно растаял, сделав мокрыми крыши и мостовую. Вдалеке виднелись блестящие шпили, и весь городок казался игрушечным, словно сошедшим с поздравительной открытки, которые, я еще помнила, были в ходу во времена моей юности.

Но на этой красивой с виду открытке творилось самое настоящее зло. С которым мне предстояло покончить.

Я повернулась к портрету на стене. Кто бы его ни писал, он явно любовался княгиней Марией.

Изящный изгиб руки, тяжелые волосы, лебединая шея… Чудился мне в её взгляде из-под ресниц, в нежном румянце на щеках — мужской интерес к модели.

Я призадумалась, разглядывая аккуратные мазки.

В музее портрет был атрибутирован как работа Кристины Робертсон, но экспертиза это не подтвердила. Так что художник неизвестен… Кто же его написал?

Впрочем, портрет никуда не денется, а в ситуации с моим попаданством нужно разбираться всерьез.

Странное и неприятное впечатление произвел на меня князь Барятинский. Красавец, любимец дам…

Жену ни во что не ставит, вон как быстро сбежал. Но графиню Шиповскую наверняка побаивается или искусно делает вид.