— А если бы я велела тебе сейчас собрать мои вещи и везти меня обратно в Россию, к матери, ты бы поехала?

Груня выпрямилась, как по струнке. Ее простое, немного наивное лицо покраснело от смущения, но глаза смотрели открыто.

— Княгинюшка-матушка, да я за вами куда угодно! Хоть к черту на рога! — выпалила она внезапно и растерла брызнувшие слезы мокрым кулаком. — Вы у нас... вы тут столько всего натерпелись... Я... я все видела!

Она вдруг замолчала, с испугом поняв, что сказала лишнее.

Однако я уже ухватилась за последнюю фразу.

— Что ты видела, Груня? — спросила тихо, но четко. — Отвечай.

— Да всё! — она отчаянно махнула рукой. — И как Чиччола вам в чай капала что-то из своей склянки, когда думала, что я не вижу. И как от духов, которые баронесса передала, вам дурно становилось. Я Фредерике вашей говорила, она к князю ходила, а он ее... он ее чуть не высек, сказал, не смей княгиню тревожить и напраслину на гостей возводить. А через неделю Фредерику нашу и задавило...

...И тогда Чиччола получила повышение. А вместе с ним и свободный доступ к княгине.

Груня всхлипывала, а я молча обдумывала услышанное.

Чиччола. Снова Чиччола. Будто это она здесь ключевой персонаж. Может, поторопилась я с ее увольнением? Надо было подождать, присмотреться. Например, устроить за ней наблюдение...

Эх, теперь уже ничего не исправишь. Хотя... есть один вариант.

— Ладно, хватит тебе сырость тут разводить, — успокоила я горничную будничным тоном. — Никуда я не еду.

Пока.

— А хоть бы и ехали. Я с вами отправлюсь, будьте спокойны.

Она произнесла это с таким простодушным, почти детским упрямством, что я невольно улыбнулась.

— Груня, ты лучше разузнай об этой Чичоле все, что сможешь. Кто она, откуда, как к баронессе попала, кому до этого служила. Только так, чтобы в доме об этом никто не знал. Ни одна живая душа. Справишься?

— Справлюсь, княгинюшка, вот вам крест.

А на Прошку этого и Карла Карловича я сама посмотрю. Все же преданность Груни нужно еще проверить.

Наконец с ванной было покончено. Груня уже хотела позвать слуг, чтобы вынести воду, как я вдруг вспомнила самое главное и остановила ее:

— Погоди, а что графиня?

— О-о... — горничная встрепенулась, вспомнив о поручении. — Ее сиятельство примет ваше приглашение. Изволила сказать: «Передай княгине, что я с нетерпением жду нашей беседы. Давно пора». И взгляд у нее такой был... пронзительный.

Она передернула плечами, будто ощутила озноб.

«Давно пора». Эти слова прозвучали как приговор. Или как надежда — смотря какой смысл в них вложила Шиповская.

— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь обычным для меня хладнокровием и практичностью. — Ступай, Груня, и заодно вели принести обед сюда. На кухню я сегодня больше не пойду.

Она ушла, прихватив с собой испорченное платье, чтобы передать его швейкам — вырезать уцелевшие куски ткани и использовать для отделки других нарядов или пошива наволочек на диванные подушки. А я села в кресло, взяла бумагу со своими вчерашними заметками и принялась вносить правки.

То, что их кто-то прочитает, — не переживала. Пусть читают, только вряд ли поймут, потому что для записей я использовала стенографию. А в этом времени ее еще практически не существовало. По моим подсчетам, только через пятнадцать лет будет опубликована первая стенографическая система для русского языка. И еще через два — ее впервые используют.

Хорошо быть гостьей из будущего. С козырем в рукаве...

За размышлениями я вновь вернулась к причинам, по которым Марию хотели убить. В голову лезли мысли о ее дружбе с императорской дочкой. Всего великих княгинь было три: Мария — в данное время супруга герцога Лейхтенбергского; Ольга, которая войдет в историю как королева Вюртембергская; и Александра — бедная девочка, которой осталось жить...

Я быстро прикинула и вздохнула.

Всего два года осталось жить. Если, конечно, какая-нибудь удачливая попаданка не займет ее тело, как я...

С кем же из них дружила княжна Березина?

Ответ мог быть в почтовой шкатулке. Но я перебрала ее уже десять раз, перечитала все письма и записки, простучала стенки, даже приказала лакеям перевернуть и проверила дно с внешней стороны. И — ничего! Абсолютно.

Но обострившаяся интуиция подсказывала: должны быть письма от дочери императора! Такую корреспонденцию не сжигают! Возможно, Мария спрятала их отдельно, потому что боялась, что они попадут в чужие руки? Это, конечно, всего лишь теория, но вдруг в них был компромат?

С этими мыслями я бродила по будуару. Осмотрела узорный секретер, открыла и закрыла музыкальную шкатулку.

Нет, не то. В эти места легко заглянуть любой служанке. Одна Чиччола чего стоила. Небось, эта змея на правах старшей горничной лично перерыла все ларцы, сундуки и шкатулки княгини.

Где бы я спрятала опасные бумаги, которые по какой-то причине не могу уничтожить? Хм...

Я зашла в спальню и первым делом встретилась глазами с портретом. Ну конечно!

От чувства, что я стою на пороге разгадки, кровь бросилась мне в лицо. С пылающими щеками я подошла к изображению княгини и немного отодвинула от стены тяжелую раму. Просунула ладонь в образовавшуюся щель и ощупала заднюю стенку, сколько могла.

Ничего!

Разочарованная, хотела уже отойти. Но внезапная мысль заставила притянуть стоящее рядом кресло поближе к стене. Я скинула туфли, забралась на него ногами.

Нет, все равно недостаточно высоко...

Уперлась одной ногой в спинку кресла и подтянулась, придерживаясь рукой за стену.

Вот, теперь в самый раз!

Быстро ощупала верхнюю часть рамы свободной рукой. Ладонь скользнула по пыли и шершавому дереву, и вдруг — да! Кончики пальцев наткнулись на нечто гладкое, шелковистое, тщательно прикрепленное к обратной стороне рамы в самом ее верху, куда вряд ли бы дотянулась рука даже самой любопытной горничной.

Сердце заколотилось чаще — не только от неудобной позы. Я нашла! Потянула за уголок, он выскользнул, и... из-под портрета на пол упал тяжеленький сверток.

Пару секунд я просто разглядывала его. Точнее, вышитые инициалы «М» и «Н» под императорской короной. Сердце колотилось быстро, как у зайца.

Вот они, письма великой княжны Марии Николаевны! Вот оно, возможное "за что".

Дружба с дочерью императора — это не только привилегия, но и опасность. Какие тайны могла доверить великая княжна своей юной подруге? И кому эти тайны мешали настолько, что Марию Березину решили убрать навсегда?

Азарт исследователя во мне смешался с леденящим душу страхом. Ведь речь шла и о моей жизни тоже. Я держала в руках не просто исторические документы. Я держала, возможно, собственную обвинительную грамоту.

Немного успокоив дыхание, я наконец-то слезла с кресла. Подобрала сверток, а когда развернула, то внутри обнаружила не только несколько писем, но и... томик «Евгения Онегина»!

Такого чуда я уж точно не ждала! Первое издание, 1833 год, типография Александра Смирдина. Да я напрочь забыла и про княжну, и про покушения, и про собственное шаткое положение, стоило лишь перевернуть титульную страницу.

— Невероятно! — словно издалека услышала собственный восторженный, нет, благоговейный шепот.

Руки дрожали, перелистывая реликвию. Я ведь за это время даже не вспомнила, что нахожусь практически в одной эпохе с великим русским поэтом! Ах, зачем мне эти мелкие дворянские дрязги, когда я могу своими глазами увидеть живого Александра Сергеевича!..

Восторг исчез так же быстро, как и появился. По голове словно обухом ударили, и жестокая правда вернула на землю.

Нет, не могу. Он умер шесть лет назад. Ну почему судьба так несправедлива? Что ей мешало отправить меня в это время немножко раньше?!

Раздосадованная сорвавшейся встречей с Пушкиным больше, чем покушением на собственную жизнь, я вернулась в будуар. Там уже крутилась Пронька.