Вновь зашелестела бумага.

Князь хмыкнул и велел кому-то отнести записку по адресу.

Записку?!

Я застыла как изваяние. Все тело скрутило от внезапного подозрения: уж не о моей ли записке речь?!

Хорошо, что я ожидала чего-то подобного и постаралась завуалировать свой интерес. Груню в предательстве сложно винить, она человек подневольный. Хотя и секретами с ней тоже не стоит делиться.

Однако сейчас меня возмутила не Груня, а тон Барятинского. Похоже, он относится к супруге как к неразумному ребенку. Мне это в какой-то мере на руку, но...

Записку унесли. Не в силах усидеть на месте, я прошла в гостиную и остановилась у клавишного инструмента. Подняв резную крышку, с облегчением вздохнула — кабинетное фортепиано! Знакомый набор клавиш словно сам собою прыгнул под пальцы, и... божественные звуки «Лунной сонаты» поплыли по комнате.

Я даже не заметила, как ловко придвинула себе ногой обтянутый бархатом табурет, села, аккуратно расправила платье и погрузилась в звуки музыки, успокаивающие мое сердце.

Через несколько минут потянуло холодком и запахом кухни. Я чуть скосила глаза и увидела, что в дверях столпились слуги.

— Барыня-то... снова играет! — всхлипнула одна из служанок, вытирая слезы. — Вот уж не думала...

— Тише ты, — зашикала на нее вторая. — Слушай!

Я вдруг вспомнила, как тонкие пальцы Марии Березиной порхали над клавишами. Значит, княжна играла... Когда же она забросила музыку? Неужели после смерти Мещерского?

Закончив сонату, я на секунду растерялась. Что еще можно сыграть? И тут в голове прозвучал голос моей старой преподавательницы: «В любой непонятной ситуации, детка, играй Моцарта!»

Я глубоко вздохнула, и пальцы сами извлекли знакомую мелодию. Угадала — слуги заулыбались, кто-то даже начал покачивать головой в такт.

Внезапно они разбежались. На пороге возник князь.

— Мари, ты играешь... — произнес он, пристально меня разглядывая.

Я же выглядела как настоящая аристократка в уютном пепельно-розовом утреннем платье, закрытом от шеи до пят. Длинные рукава с кисейными манжетами подчеркивали хрупкость запястий. Волосы, поднятые наверх, были прикрыты муслиновым чепчиком с шелковыми розами, и от этого моя шея казалась изящнее. О да, я успела оценить красоту княгини Барятинской.

— Играю, Мишель.

Я чуть повернула к нему голову, и меня пронзило новое воспоминание — эти же руки, безвольно лежащие на клавишах. Мария Барятинская перестала играть после смерти Станислава!

Ох, кажется, и мне не стоило этого делать...

Князь прищурился, но я чудом умудрилась сохранить безмятежное выражение лица и заиграла «Колыбельную».

Постояв еще мгновение, Мишель развернулся и вышел. Я же упрямо доиграла до конца, затем еще одну пьесу, и только после этого подозвала Проньку:

— Груня еще не пришла?

— Нет, барыня.

— Тогда подай чай в будуар. Я устала.

Та бросилась выполнять поручение.

Чай я растягивала как могла. Потому что заняться было катастрофически нечем, да и нервное напряжение не отпускало.

Наконец, после того как Иван Ильич уже в третий раз вскипятил самовар, появилась и Груня. Раскрасневшаяся, видимо от быстрой ходьбы, запыхавшаяся, но с сияющими глазами и пачкой писем в руках.

— Княгинюшка! — заявила она, косясь на Проньку. — Это все от гостей вчерашних. Все осведомляются о вашем здоровье.

Я удивленно нахмурилась, но тут же сообразила: это просто светская любезность. Вскрыв первое письмо ножом, только хмыкнула: подтаявший сургуч плохо скрывал грубый шов. Печать была сломана. А значит, все эти письма уже прочитал мой муж.

— Ступай на кухню, пока ты тут не нужна, — избавилась я от Проньки.

А едва девчонка ушла, внимательно посмотрела на Груню:

— Ну что, князь мою записку читал?

Та даже отпираться не стала, тут же повалилась в ноги:

— Читал, княгинюшка! Я из дома выйти еще не успела, как Прохор меня остановил. Сказал, барин велел лично ему докладывать, если вы кому-то писать надумаете, али с кем-то встречаться.

Я только вздохнула и, покачав головой, приказала ей встать:

— Поднимайся, нечего тут пыль вытирать.

— Вы не серчаете, княгинюшка? — она умоляюще прижала руки к груди.

— Не серчаю. Тем более знала, что так и будет. Ты вот что, Груня, принеси-ка мне письменный прибор. И вели никому меня не беспокоить.

Перебрав всю стопку писем, я наконец нашла то, что искала — тяжелый конверт с целой посольской печатью Долли Фикельмон. Мишель не рискнул его вскрыть.

Дрожащими руками я аккуратно сломала печать. Внутри, как в матрешке, лежал еще один конверт и записка от Долли.

«Дорогая княгиня, — быстро пробежала я глазами суховатый, официальный текст, от которого так и веяло холодной любезностью, — ...пан Крушинский все еще под наблюдением врача... ледяные компрессы... приглашаем вас на музыкальный вечер послезавтра...»

Этот конверт я открыто положила в шкатулку, а сама, затаив дыхание, вскрыла второй, внутренний конверт.

Сердце заколотилось, стоило мне увидеть резкий, угловатый почерк со стремящимися вверх строчками.

«Моя драгоценная, моя бесподобная Мари! — я ощутила, как в груди стало тесно. — Я был счастлив увидеть вас в добром здравии. И бесконечно рад, что вы не остались равнодушны к бедному пану Крушинскому...»

Надо ли говорить, что пальцы дрожали, а взгляд заволокло от нежданных слез? И нет, это вовсе не я, взрослая, умудренная житейским опытом женщина двадцать первого века, так растаяла от простой записки. Но что-то осталось во мне от прежней Марии. Возможно, кусочек ее души. И сейчас он, что называется, трепетал от радости.

Я позволила себе эту минутную слабость. Позволила нескольким слезинкам упасть с ресниц на письмо и даже всхлипнула тихонько, глядя, как расплываются чернила. А потом прижала записку к груди, где металось, пытаясь выпрыгнуть, сердце.

Но, услышав шаги горничной, быстро вытерла глаза и бросила записку в камин, где пылали угли. Через мгновение от слов Мещерского остался лишь пепел, а я выпрямила спину и сделала вид, что ничего не случилось.

— Поставь здесь, — голос прозвучал ровно, хотя это далось мне с трудом.

Груня, оставив поднос, ретировалась. Я отложила в сторону несколько светских писем, взятых для виду, и подошла к секретеру. Пальцы сами потянулись к знакомой шкатулке. Полированное дерево было прохладным и успокаивающим.

Внутри лежал письменный прибор — малахитовая чернильница в серебре, подарок отца Марии. В памяти всплыл образ девочки, разглядывающей причудливые узоры на камне. Теперь это были и мои воспоминания.

Рука сама нашла перочинный ножик с рукоятью из слоновой кости. Заученными, почти медитативными движениями я начала очинять гусиное перо. Этот ритуал успокаивал нервы и давал время подумать. Что писать? Как?

Обмакнув перо, я дала излишку чернил упасть обратно и на мгновение задержала взгляд на дожде за окном. Затем перо с легким шелестом коснулось бумаги.

«Дорогая графиня, — вывела я, — Ваше письмо застало меня в унынии от этой промозглой погоды, и лишь мысль о предстоящем музыкальном вечере способна рассеять мою хандру…»

Мне пришлось исписать больше десятка листов. Каждый я посыпала розовым песком, стряхивала излишки и запечатывала сургучом.

Все это было бессмысленно — князь непременно вскроет конверты. Но я уже убедилась: он не настолько проницателен, чтобы читать между строк. И не настолько умен, чтобы заподозрить в своей жене хоть каплю хитрости. А вот мне, наоборот, не стоит его недооценивать.

Я давно уже пыталась понять, почему он сам за все это время не пытался добиться развода? Понятно, зачем женился. Аристократу нужна породистая жена для продления рода. Но за восемнадцать месяцев брака детей так и не появилось. Не считая смутных воспоминаний о выкидыше в первые месяцы после свадьбы. Плюс слабое здоровье жены, плюс отсутствие понимания между супругами, плюс Елена...