Глаза открыла моментально, будто и не спала вовсе. Внутри образовался холодный комок, и первое, о чём подумала: снова убийца!

Но это был всего лишь Мещерский.

Всего лишь?!

Это был Мещерский! Он стоял ко мне спиной, в одних брюках, а тусклая свеча на столе отбрасывала рельефные тени на его спину, подчёркивая каждый мускул. Сухощавый, подтянутый, тренированный хищник — вот что пришло мне в голову при виде него.

Я понимала, что надо закрыть глаза. Однако не могла заставить себя это сделать. Слишком уж привлекательным было зрелище. В эстетическом плане, конечно! Я разглядывала его, наслаждаясь движением мускулов под гладкой кожей, и невольно сравнивала тело Станислава со статуями эпохи Возрождения.

Но длилось нечаянное представление всего пару мгновений. Мещерский натянул свежую рубашку — простую, полотняную — и ткань мягко легла на плечи, скрыв от меня всю красоту. Его движения были точными, скупыми, без единого лишнего жеста. Потом он наклонился к свече, и на мгновение его профиль, освещённый снизу, показался мне резким, почти суровым. Он задул пламя одним тихим выдохом.

Сразу нахлынула темнота. Лишь через несколько секунд в ней проступили слабые очертания оконца и разные оттенки серого.

Я, затаив дыхание, прислушалась.

Станислав двигался в темноте так же уверенно, как и при свете. Лёгкий скрип половицы под его босой ступнёй, едва уловимый шелест ткани, когда он сбросил брюки. Приглушённый стук по дереву — вероятно, сапоги, аккуратно поставленные в угол. Потом — мягкий звук, когда его тело опустилось на койку.

Он не ворочался и не скрипел пружинами. Будто лег — и сразу уснул. А спустя несколько минут я различила ровное, глубокое дыхание. Оно было негромким, но его звук странным образом успокоил меня.

Невольно моё дыхание подстроилось под дыхание Станислава. И я сама не заметила, как снова уснула.

...Во сне я слышала музыку. Она звучала прямо в моей голове — не громкая, а словно доносящаяся из другой комнаты: томные, сладкие аккорды рождественского вальса. Я ощущала, как шёлковое платье шуршит вокруг ног, как сжимаю веер в похолодевших от волнения ладонях. Моё сердце мелкой дробью колотилось где-то в горле. А я стояла в дверях бальной залы дома Березиных, и брат Саша, улыбаясь с хитринкой, как умел только он, вёл под руку молодого человека в парадном мундире поручика.

— Машенька, разреши представить — мой близкий друг, Станислав Мещерский. Стас, моя сестра, Мария.

Гость поднял глаза. Серые. Прозрачные, как зимнее небо, и такие живые, что в них, казалось, плескалось само ожидание праздника. Он поклонился, и я, машинально присев в реверансе, почувствовала, как жар ударил в щёки.

Это была не просто робость — это был восторг, острый и ослепительный, от самой его осанки, от того, как уверенно лежала его рука на эфесе палаша, от смешинок в уголках его глаз.

— Мадемуазель Березина, — голос Мещерского был ниже, чем я ожидала, и от его тембра по спине побежали мурашки. — Ваш брат столько о вас рассказывал, что я чувствую, будто уже давно с вами знаком.

— Надеюсь, только хорошее, поручик, — сорвалось с моих губ, и я тут же испугалась, что прозвучало слишком дерзко.

Но он рассмеялся. Его смех был таким же лёгким и искренним, как и взгляд.

— Исключительно! Иначе я бы не осмелился просить у вас первого вальса.

Он протянул руку. И мир сузился до точки соприкосновения его ладони с моими пальцами.

Музыка нарастала, заполняя всё пространство, когда он повёл меня в круг. Не было страха оступиться, только полёт.

Его рука на моей талии была твёрдой опорой, ведущей меня сквозь вихрь огней, улыбок и звуков. Я кружилась, а в голове не осталось мыслей, только чистое, головокружительное счастье и эти серые глаза, смотрящие так, будто кроме нас двоих в зале никого нет.

Под сводами дома Березиных пахло хвоей, воском и праздником. Станислав что-то говорил, а я кивала, боясь, что голос выдаст ту бурю, что бушевала у меня внутри.

«Это же просто вальс», — повторяла я себе снова и снова. Но сердце подсказывало, что нет. Это не просто вальс, это — судьба...

Луч солнца, пробившийся сквозь щель в ткани, которой Груня занавесила оконце, упал мне на лицо. Я моргнула, и образы бала — шелк, огни, счастливая улыбка Станислава — медленно растворились, оставив после себя щемлящую пустоту.

В каюте стоял привычный полумрак, но я тут же ощутила движение. Мещерский, уже полностью одетый в свой «штатский» костюм пана Крушинского, на цыпочках пробирался к двери. Он ловко обходил сундук и ящики в почти полной темноте, но, поравнявшись с моей койкой, все же задел краешком сапога ножку столика. Раздался тихий, но отчетливый скрежет по полу.

Он замер, а я резко села, придерживая на груди одеяло. Наши взгляды встретились в сероватом утреннем сумраке.

— Простите, — его голос был низким шепотом, грубоватым от сна. — Я не хотел вас будить. Спите дальше. Выходим в море только через пару часов.

Я не нашлась, что ответить, только молча кивнула. Потому что у меня в ушах все еще звучали аккорды вальса, в мыслях я все еще кружилась в танце с беззаботным поручиком, и тот Станислав Мещерский совершенно не походил на мужчину передо мной.

Тот, с сияющим взглядом, был полон радужных надежд и глупого хрестоматийного благородства. Что с ним случилось за это время? Что превратило его в усталого, бдительного мужчину с тенью на щеках и слишком серьезным взглядом?

Возможно мои мысли отразились у меня на лице. Потому что Мещерский выразительно поднял бровь.

— Все хорошо, пан, не беспокойтесь, — мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить, — идите, я еще немного посплю.

Удовлетворившись ответом, он слегка поклонился, тенью скользнул за дверь и тихо прикрыл ее за собой.

Я осталась сидеть, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Внутри все сжималось. Не от качки — корабль стоял неподвижно. От вихря чужого прошлого, нахлынувшего с неумолимой силой. Оно больше не было набором картинок. Оно стало ощущением. Жаром в ладонях, биением сердца в такт музыке, опьяняющим головокружением от близости.

«Что со мной происходит? — в голове вспорхнула тревожная мысль. — Неужели влюбляюсь? Нет-нет! Только этого мне не хватало!»

С тихим стоном я упала обратно в подушки.

Шаги Станислава затихли, уступив место привычным корабельным шумам: крикам чаек за бортом и мерному поскрипыванию дерева. А у меня в голове продолжал звучать рождественский вальс.

Мы с Груней вышли на палубу, когда солнце уже поднялось выше мачт.

Моряки сновали по палубе, выполняя приготовления к отплытию. Среди этой деловой суеты, прислонившись к поручням мостика, стоял Станислав. Он о чем-то говорил с капитаном, а его профиль на фоне яркого неба казался вырезанным из стали — жесткий, сосредоточенный, лишенный той мягкости, которую я видела во сне.

Я смотрела на него, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.

Влечение? Да. Но чье? Мое, рождённое здесь и сейчас от его силы, выдержки, от этой опасной ауры хищника? Или это эхо той, прежней Марии, её восторженного трепета, вшитое в нервные узлы моего нового тела, как мелодия в шарманку?

Я ловила себя на том, что ищу в нём черты молодого поручика — тень улыбки в уголках губ, особый наклон головы. И ненавидела себя за эту слабость. Я должна думать о свободе, о выживании, а не разбираться в этих дурацких и неуместных чувствах!

Станислав почувствовал мой взгляд, обернулся. Наши глаза встретились на секунду.

В его взгляде не было ни намека на тепло, которое так поразило меня во сне. Он лишь быстро, оценивающе кивнул — «всё в порядке?» — и снова повернулся к капитану.

Еще вчера я бы не обратила внимания на этот холодный, деловой жест. Но сегодня он задел меня за живое. Развернувшись, я пошла к противоположному борту.

Вскоре «Сокол» снялся с якоря. Под гул команд и скрип вант мы медленно вышли из бухты. Теперь с места, где я стояла, открывался вид на простор.