Почему он так упорно продолжает цепляться за этот брак? Не хочет позорить Марию разводом? Сомнительно...

Что-то здесь есть еще, чего я пока не вижу. Но это точно не деньги, Барятинскому хватает своих. И не связи. Так что же?

Ответа не было, и я решила пока не тратить время на его поиск. Позвала Груню, вручила ей стопку писем и приказала отправить все с обычным посыльным. А одно — отнести лично. Оно было адресовано графине Шиловской. Только с ней я могла поделиться тем, что случилось у Фикельмонов.

Ответ от Анны Гавриловны не заставил себя ждать. К моему удивлению, она предложила вместе прогуляться в Каподимонте после обеда. Я смутно помнила, что в мое время там находится картинная галерея и итальянский национальный музей. А сейчас, вероятно, королевский дворец. Увидеть его своими глазами — разве я могла отказаться?

Сборы оказались недолгими. К тому же я была рада вырваться из этих стен, в которых не знала, чем себя занять. Все же жизнь без привычных вещей угнетала. Ни тебе телевизора с его сериалами и ток-шоу, ни интернета. Так что прогулка с графиней стала для меня глотком свежего воздуха.

Ее карета въехала во двор флигеля, когда я была уже готова. Но едва выпорхнула из покоев, как дорогу загородил недовольный Мишель. Окинув меня подозрительным взглядом, осведомился:

— Могу я узнать, куда направляется моя драгоценная супруга?

Хотелось ответить ему что-то резкое. Типа «Я же не спрашиваю, где вы ночуете?». Но я прикусила язык, улыбнулась, скромно опустив глазки в пол, и прощебетала невинным голоском:

— Анна Гавриловна оказала мне честь. Пригласила с собой на прогулку.

— Шиповская? — князь прищурился. Взгляд стал проницательным. — Кто еще с вами будет?

— Не знаю, Мишель, она ничего по этому поводу не написала. Лишь попросила составить ей компанию.

Подкрепляя свои слова делом, я протянула ему записку графини, которую именно для этой цели держала в руках. Чувствовала, что она пригодится!

Мишель поколебался, прежде чем взять письмо. Видимо, не хотел, чтобы жена заподозрила, будто он ей не доверяет. Пробегался глазами по строчкам, чуть заметно поморщился и вернул мне бумагу.

— Каподимонте, значит... — произнес задумчивым тоном. — Надеюсь, к ужину ты вернешься.

— К ужину? — в последний момент мне удалось завуалировать настороженность под любопытство. — У нас будут гости?

— Нет, — он снова окинул меня тем странным взглядом. — Но мы давно не ужинали вдвоем. И знаешь, Мари, я тут подумал... Нам стоит вновь попытаться... Что скажешь?

Я буквально заледенела, когда его рука потянулась ко мне и коснулась щеки. Улыбка застыла у меня на губах.

— Да... конечно... — слова выталкивались через силу, а сердце стучало где-то в висках. — Ты прав, мы должны попытаться...

Какой кошмар! Он говорит о наследнике! Он хочет «исполнить супружеский долг»!

Мне казалось, что я самым позорным образом потеряю сознание, когда муж притянул меня к себе. И лучше бы потеряла. Потому что когда его губы коснулись моих, я поняла, что к нему испытывала жена.

Ничего.

Ни любви, ни страсти, ни даже острой ненависти. Лишь ледяное, безжизненное равнодушие. Воспоминание об этом чувстве накрыло меня, как волна: она отдавалась ему, будто шла на плаху, с тем же оцепенением и покорностью судьбе. Ее брак был не союзом, а наказанием. Искуплением.

И тогда, как удар кинжала, разум пронзила другая картина. Утренняя тошнота. Легкая тяжесть внизу живота. И всепоглощающий, животный ужас, когда на белье проступило алое. Выкидыш. На третьем месяце.

«Кара, — прошептала она тогда в пустоту, не в силах даже плакать. — Это кара за тебя, Стас. Я не заслужила быть матерью».

Она приняла и это. Как приняла холодность мужа, его измены, свою болезнь. Все было частью одной епитимьи, наложенной ею же самой за гибель любимого.

А теперь его губы жгли мои, его руки сжимали мои плечи, он ждал привычной покорности. Но я не собиралась быть жертвой.

Резко, почти с силой, отстранившись, сделала вид, что закашлялась, и прикрыла рот платком.

— Прости, Мишель, — выдавила, делая глаза влажными от искусственно вызванных слез. — Я... я все еще так нервничаю после вчерашнего. И этот дождь... У меня голова раскалывается.

В его глазах мелькнуло раздражение, но он тут же взял себя в руки. Маска любезного супруга вернулась на место.

— Конечно, душа моя. Я понимаю. Поезжай с графиней, подыши воздухом, — он снова потянулся ко мне, но на этот раз лишь поправил прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Жест был отстраненно-собственническим. — Но помни о нашем вечере.

Не дожидаясь новых «ласк», я кивнула и, подобрав юбки, почти выбежала в коридор, к ожидавшему у дверей лакею, державшему мою шубку.

Когда карета Шиловской тронулась с места, я откинулась на спинку сиденья и позволила телу содрогнуться в одной-единственной, сухой, неприязненной судороге. А потом тщательно вытерла губы платком.

Терла их до тех пор, пока они не стали гореть. Но даже тогда я продолжала чувствовать влажное прикосновение князя.

Может, поэтому дорогу до Каподимонте запомнила плохо. Просто поняла, что карета едет сначала вниз, потом вверх, и в голове всплыло, что Каподимонте — это Capo di monte — «Голова, вершина горы».

Когда наконец карета остановилась и лакей открыл дверь, я с долей изумления уставилась на здание — темно-серый камень колонн и арок элегантно соединялся с терракотово-красными стенами. Туи, эвкалипты, экзотические кустарники в алых зимних ягодах служили обрамлением этой жемчужине архитектуры, а дальше... дальше простирался Неаполитанский залив! Удивительное место, о котором я столько слышала и которое не видела, хотя провела в Неаполе уже немало дней.

Я так засмотрелась на вид с высоты, что чуть не шагнула мимо подножки! Счастье, что лакей меня поддержал и помог без потерь спуститься на брусчатку.

Оказалось, здесь наверху довольно ветрено — так что я запахнула шубу плотнее и огляделась.

— Машенька, голубушка! — Анна Гавриловна, укутанная в роскошную песцовую шубу, крытую серой тафтой, вынырнула из глубины аллеи, как призрак коменданта.

Я потянулась к ней обнять, а потом с любопытством огляделась:

— Это же королевский дворец?

— Его величество Фердинанд позволяет чистой публике гулять в садах, когда его здесь нет. А виды так хороши... К тому же в галереях устраиваются торговцы горячим вином и сладостями, так что есть чем согреться во время прогулки.

Рассказывая все это, графиня увлекала меня за собой.

Слуги остались у кареты, так что мы неспешно шли куда-то по аллее, потом свернули на дорожку, обставленную большими фарфоровыми вазами. Я восхитилась ими, зная, как дорог фарфор в этом времени.

Анна Гавриловна неспешно поведала мне, что при дворце когда-то существовала фарфоровая фабрика и работали на ней удивительные мастера. Во всяком случае, в этом самом дворце сохранился будуар королевы, полностью отделанный фарфоровыми панелями в китайском стиле.

Под болтовню о фарфоре мы как-то незаметно удалились от гуляющей публики и очутились в пустынном уголке парка, обсаженном колючими деревьями — то ли барбарис, то ли боярышник с острыми глянцевыми шипами. Мы шли по дорожке, а рядом, за этими шипами, медленным шагом, тяжело опираясь на массивную трость, шел... Станислав!

Его лицо было серым от усталости, но глаза буквально светились. То ли от того, что увидел меня, то ли от жара. Повязка, под которой пряталась рана, оттеняла блеск его глаз. Но каждый шаг давался ему с таким трудом, будто ноги были свинцовыми.

Он был так близко... буквально в паре метров. Я даже видела, как белеют костяшки пальцев на набалдашнике его трости и как подрагивает вторая рука, сунутая между петлиц доломана.

Меня словно толкнуло к нему. Увидеть, ощупать, вдохнуть его запах — убедиться, что он живой, настоящий, а не мерещится.

Подчиняясь этой внутренней потребности, я инстинктивно подалась вперед. Даже рот открыла, желая немедля окликнуть его, но тут же захлопнула. Железная хватка Анны Гавриловны на моем запястье остановила меня. Ее взгляд был красноречивее любых слов.