«Душа моя Мария!

Не верьте злым языкам, которые говорят, что я бежал из Петербурга. Их чаяния никогда не сбудутся. Моя встреча с князем состоится, как и было условлено. Я не отступлю и не опозорю свой род.

Но после я хотел бы увидеть Вас. Хотя бы мельком, хотя бы издалека. Понимаю, что прошу невозможного, но все же смиренно умоляю подарить мне короткий взгляд на аллее Летнего сада, восемнадцатого числа сего месяца в пять часов после полудня у Царицына фонтана. Дайте мне надежду, что вы не сердитесь на меня!

Навечи Ваш С. М.»

Я опустила листочек и потерла пульсирующий от боли висок. Из глубины подсознания всплыл образ подтянутого офицера. И сразу пришло его имя — Станислав Мещерский.

Да это же художник, написавший портрет княгини! Тот самый, погибший на дуэли с Барятинским!

Так-так, о чем же он тут пишет, если перевести на современный русский?

Мария и Станислав очутились в центре скандала на ужине в доме Березиных.

Кроме портрета, другого повода для встреч между ними не было, да и этот подошел к концу. Она уже была сосватана за князя, Мещерский уже с этим смирился.

И вот в момент, когда они, можно сказать, прощались навсегда, нежданно-негаданно появился жених.

Он увидел их держащимися за руки. В те времена — достаточный повод для дуэли.

Только дуэлянты, помнится, могли загреметь в крепость на срок от шести до десяти лет. Видимо, сильно был князь разъярен, раз не испугался ареста и выстрелил на поражение.

А Мещерский этого явно не ожидал, коль просил Марию о встрече после дуэли.

Боль в висках усилилась. Знакомая боль — она возникала всякий раз, как открывалась новая дверь в воспоминания княгини.

Уже привычным жестом я приложила ко лбу похолодевшую кисть, прикрыла глаза и оказалась в прошлом Марии.

Уютная гостиная.

Удобные кресла с ручками — для мужчин, и без ручек, с узкими спинками — для дам. У окна сидит за пяльцами княгиня Березина. Рядом с ней две старшие дочери — Леонилла и Ольга. Леонилла читает вслух, Ольга шьет что-то для очередного малыша. А Мария...

Нет, я.

Я метаюсь светлой тенью между окнами. Порой присаживаюсь в кресло, берусь за иглу, и тут же взволнованно отбрасываю рукоделие прочь.

Мать смотрит на меня с осуждением, но молчит. Сестры старательно делают вид, что все в порядке. Напряжение витает в воздухе, и даже остывший чай в чашке, который я пытаюсь пить, отдает горечью.

В глубине дома слышится шум, затем — чьи-то торопливые шаги к дверям гостиной. Деликатный стук и осторожный взгляд служанки:

— Барыня, пришли к вам!

— Зови! — княгиня Березина тотчас выпрямляет спину, но рукоделия не откладывает, просто опускает ладони на раму и пристально смотрит на дверь.

Входит мужчина. Он в черном. Его высокий цилиндр блестит бобровым фетром, начищенные башмаки подсказывают — калоши он оставил в прихожей. Широкий плащ с пелериной делает фигуру шире и мрачнее.

— Ваша светлость, — поклон хозяйке дома, — дамы, — поклоны замужним дочерям хозяйки, небрежный кивок Марии, как незамужней девице, — вынужден сообщить, что поручик Мещерский смертельно ранен на дуэли с князем Барятинским... Его величество уже известили!

— Нет! — слышу собственный голос, точнее, голос Марии. — Это я! Я виновата!

Беззвучно падаю в темноту и прихожу в себя на том же диване, жадно глотая воздух...

Вот, значит, как все случилось. Мария считала себя виновной в смерти Мещерского, потому и пошла под венец с Барятинским, как овца на заклание.

Конечно, она могла уйти в монастырь и там оплакивать Станислава. Думаю, так бы и сделала, если бы не предсказание Ленорман, что брак должен стать искуплением. А еще правила света, будь они неладны: дуэли запрещены, император в гневе, репутация юной девушки, да еще фрейлины императрицы, на грани падения. Прикрыть скандал свадьбой — вовсе не новость.

Тяжело вздохнув, я вернула записку на место — в томик «Онегина». А там и Груня пришла вместе с обедом. В будуаре запахло томлёной говядиной, лавровым листом и теплым ржаными хлебом, который выпекли специально для меня, подсластив его медом.

Быстро утолив первый голод, я ковыряла вилкой в тарелке, а мысли вертелись вокруг записки.

«Навеки Ваш С.М.»

От этих слов щемilo сердце — будто часть Марии осталась во мне. Странная горькая нежность подкатывала к горлу, сбивая дыхание. А рассудок уже выстраивал факты — холодно и методично.

Кто-то пытается убить княгиню Марию. Сначала с помощью Чичолы, теперь — подключив кого-то еще. Версия, что это баронесса, казалась логичной, пока я не узнала про предсказание Александре. Но все же не стоит сбрасывать ее со счетов.

На ум приходил лишь один способ поторопить события и заставить убийцу, если он все еще в доме, себя проявить.

Достав из кармана подобранную в кухне запонку, я полюбовалась игрой света и позвала Груню.

Та возилась в гардеробной, перебирая платья к ужину и сетуя, что «княгинюшка» похудела больно, все будет висеть. Но на мой зов быстро явилась.

— Звали, княгинюшка?

— Подойди.

Едва горничная приблизилась, я показала, чтобы она нагнулась ко мне, и тихим голосом произнесла:

— Помнишь, ты обещала делать все, что я прикажу, и никому не рассказывать?

Груня, не разжимая губ, кивнула.

— Побожись, что верна мне.

— Вот вам крест, — она размашисто перекрестилась. — Гореть мне в геенне огненной, коли солгу.

— Прекрасно. Тогда пустишь слух, только так, чтобы никто не знал, откуда он взялся. Сумеешь? Нужно пустить его по кухне, чтобы к утру о нем знала вся прислуга.

— Какой слух, барыня? — Груня смотрела на меня с подобострастным ужасом.

Я улыбнулась, но на душе было безрадостно.

— Шепнешь местным сплетницам, что баронесса фон Шталлер… разорена. Что ее состояние — мыльный пузырь. И что единственная ее надежда — выманить деньги у нашего князя. Но теперь, — я сделала паузу, наслаждаясь будущим эффектом, — теперь, когда я выздоравливаю и возвращаю расположение мужа, ее надежды тают на глазах. Скажи, что она в отчаянии и в долгах. И что ей нечем платить за услуги.

Глаза Груни расширились от понимания.

А я с чувством удовлетворения откинулась на спинку дивана и убрала запонку в карман.

Что ж, этот день оказался весьма насыщенным на события, а ведь мне предстоял еще ужин с графиней Шиловской!

Готовиться к нему мы с Груней начали загодя, обсудив, что блистать перед Анной Гавриловной мне не нужно, не тот случай. Напротив, стоит подчеркнуть скромность, воспитание и худобу. Поэтому я выбрала строгое платье: чехол из плотного шелка красивого серебристого цвета, а поверх него три слоя тонкой кружевной «дымки».

Подобные платья считались полутраурными, но иногда дамы надевали их на светские вечера или балы, чтобы показать, что не настроены на веселье.

Мне оно подошло идеально. И худобу подчеркнуло, где нужно, и лицу придало болезненный землистый оттенок. А вырез, из которого торчали ключицы, мы с Груней прикрыли шелковой косынкой, заколов ее брошью с голубым топазом — совсем в серость углубляться не стоит.

Волосы уложили без особых изысков — в корону из кос. А сверху Груня обвила косы чем-то вроде тюрбана, свитого из двух платков — серого и голубого.

Я оценила свой вид. Мило, нарядно и по правилам. Княгиня Барятинская — дама замужняя, волосы должны быть прикрыты, хотя бы формально.

Для тепла прихватила еще и палантин. Черный шерстяной прямоугольник, расшитый по краям пунцовыми розами. Такую же яркую розу Груня принесла мне, чтобы приколоть на груди. Отказываться я не стала. Бутон источал тонкий запах и оттенял мой страдальческий вид.

А вот в волосы крепить цветы я не стала. Не бал, всего лишь ужин на двоих.

— Едут! Едут! — донесся с улицы звонкий мальчишеский голос.

Заскрипели ворота, впуская карету графини. Я в последний раз глянула на себя в зеркало, мазнула по губам кисточкой с оливковым маслом, чтобы выглядели свежее и ни в коем случае не пересохли у камина. И кивнула Груне: пора!