Повезло, что Станислав среагировал быстрее, чем раздался выстрел. Вероятно, он что-то заметил. Может, дуло сверкнуло и привлекло его взгляд, или он с самого начала что-то подозревал...

Я так и не поняла, где именно находился преступник. Судя по траектории пули, где-то в саду. Но если бы он стоял на земле, ему бы пришлось стрелять снизу вверх, в окна второго этажа. Не очень удобно, особенно если учесть, что его оружие — наверняка тяжеленный крупнокалиберный пороховой пистолет. Стреляя из такого оружия и в хороших условиях немудрено промахнуться.

Было еще кое-что странное. Откуда убийца знал, что я подойду к окну? Он не мог рассчитывать на такую удачу, а значит, наверняка подстраховался и засел где-то на дереве, на одном уровне с окнами. Оттуда, из темноты сада, освещенная яркими огнями гостиная была перед ним как на ладони. Еще и эти незастекленные арки...

Если бы не Станислав, то пуля, поцарапавшая ему висок, пробита бы мою голову...

От этой мысли внутри все перевернулось. Ужас едва не случившейся гибели смешался с благодарностью к спасителю и счастьем, что я все еще жива. А где-то глубоко внутри, вопреки всем доводам рассудка, пульсировала слепая, животная радость: он жив! Он спас меня!

Пришлось больно себя ущипнуть, чтобы мозги встали на место.

Не меня он спасал! А свою Мари. Пора бы уже это запомнить.

Еще и Мишель. Он и маменька два года лгали, что Мещерский погиб. Боялись, что Мария сбежит к любимому? Если так, то не надо сейчас дергать льва за усы. Кто знает, на что способен Барятинский. Лучше потороплю муженька с отъездом домой, а там буду гонять слуг за уксусом, нюхательными солями и лимонной водой. Пусть думают, что я в шоке от нападения.

По телу вновь прошла волна дрожи. Но на этот раз я боялась не за себя, а за Станислава.

Вдруг Барятинский пожалеет, что не добил его в прошлый раз и решит исправить ошибку?

Нет, надо сделать все, чтобы князь расслабился и уверился — Мещерского я не узнала.

Вспомнив ту давящую силу, которую ощутила однажды рядом с Мишелем, его гнев, а больше того — страх, что контроль ускользает сквозь пальцы, я решила не рисковать. Такой человек способен на многое, не мне с ним тягаться...

К тому же сейчас я полностью завишу от его милости. Из друзей одна Анна Гавриловна, да и та не смогла защитить Марию от отравления. А уж от Груни толку и того меньше. Какой бы преданной она ни была — она всего лишь крепостная служанка, причем даже не моя.

Решено! Буду вести себя как шпионка в тылу врага — никому ничего не рассказывать и не показывать, действовать тихо и скрытно!

Воображение тут же нарисовало картинку: княгиня Барятинская в костюме ниндзя, но с корсетом, прической и декольте. Я сама не заметила, как рассмеялась. Наверное, это все еще действовал стресс, а может, я просто устала бояться.

В этот момент дверь в комнату распахнулась, впуская горничную с подносом. Девушка замерла на пороге, глядя на нервно хихикающую княгиню, а я, не в силах остановиться, махнула ей рукой:

— Ставь на стол.

Следом за ней вошел лакей с масляной лампой в руках — свечи в моей комнате и вправду почти догорели.

— Синьора, это вам от графини! — девушка щебетала на пестрой смеси языков, усаживая меня на диван и ловко подсунув под ноги резную деревянную грелку. — Чай с мятой, успокаивает нервы! И пирожные от нашего кондитера!

Пока она с легкостью фокусника управлялась с чашками, я осторожно спросила по-французски:

— Скажите, что происходит? Гости разъехались? И... мой муж?

Девушка оживилась, поняв знакомое слово.

— Ах, синьора! Весь ужин испорчен! — она всплеснула руками. — Все кричали, бегали... Карабинеры приехали, обыскали сад — никого! Гости испугались, разъезжаются. Остаются только самые близкие. И тот храбрый синьор, поляк... — она выразительно потерла висок. — Доктор велел ему не двигаться.

Я сделала глоток чая, скрывая волнение. Значит, Станислав все еще здесь. Может, ради встречи со мной...

За дверью послышались твердые шаги. Я мгновенно преобразилась: отодвинула блюдце, опустила голову, позволив рукам бессильно упасть на колени. Служанка, к счастью, возилась с лампой и не видела моего актерского превращения в «умирающего лебедя».

В дверь постучали, и на пороге возникли хозяева дома вместе с князем Барятинским.

— Мари, прощайся. Мы едем, — бросил Мишель, не скрывая раздражения.

Я медленно подняла на него повлажневшие глаза и позволила губам испуганно дрогнуть.

— Дарья Федоровна, — прошептала, обращаясь к графине и томно прижимая руку к груди. — Как мне благодарить вас? Я так испугалась, думала, сердце разорвется...

Жест был рассчитан и на мужа — я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на моем декольте. Пока он пытался это осмыслить, я успела шепнуть Долли, наклонившись к ней якобы от слабости:

— Напишу вам завтра.

Она с теплой улыбкой кивнула и обняла меня на прощание. Я же безвольно оперлась на руку «заботливого» супруга, и мы покинули палацио.

Дома я разыграла целый спектакль: жалуясь на мигрень, отправила Проньку за уксусом для висков и горячим шоколадом «для подкрепления сил». А сама, ожидая, пока слуги наполнят мне ванну, заперлась в спальне и принялась за главное — составление записки Долли.

Перо в моих пальцах то замирало, то вновь скрипело по бумаге. Как спросить о Мещерском, чтобы не вызвать подозрений? К тому же я не уверена в роли самих Фикельмонов. Так уж ли случайно Долли поставила меня в пару с паном Крушинским? Что если ее попросили об этом? Но друг или враг — вот в чем вопрос.

В итоге родились изящные, полные светской учтивости строки с благодарностью за гостеприимство. И лишь в самом конце, под видом женской сентиментальности, я вплела нужную фразу:

«...Беспокоит меня мысль о бедном пане Крушинском. Чувствую себя виноватой — этот доблестный муж пострадал, защищая меня. Осмелюсь ли спросить, как его здоровье?»

Под таким соусом любопытство выглядело естественно. Оставалось надеяться, что Долли Фикельмон, известная своей проницательностью, прочтет между строк именно то, что мне нужно.

Всю ночь записка пролежала у меня под подушкой. А утром я вручила ее Груне:

— Отправляйся в дом Фикельмонов и лично передай Дарье Федоровне. Будут спрашивать, от кого, скажешь — от княгини Барятинской, но в руки, кроме графини Фикельмон, никому не давай. Поняла?

Строгий тон заставил ее испуганно закивать:

— Княгинюшка, все-все сделаю, не сумлевайтесь! Я тут давеча узнала кое-что про Чичолу. И слух в людской пустила, как вы велели...

За дверью раздались звуки. Это Пронька поднималась по лестнице с завтраком.

Мы с Груней переглянулись.

— Иди, — тихо сказала я. — Потом все расскажешь.

А сама откинулась в кресле и вернула на лоб смоченную в уксусе тряпицу.

— Ох, горе-то какое! — преувеличенно громко и жалостливо запричитала Груня, едва дверь открылась. — Барыне нашей плохо совсем, никак помират.

— Типун тебе на язык! — беззлобно огрызнулась я, но тут же, опомнившись, сама застонала: — Иди живо! Принеси мне свежих нюхательных солей из лучшей аптеки, да смотри, не задерживайся, а то выпорю!

От последних слов Пронька запнулась и едва не уронила поднос. Я поймала ее затравленный взгляд, брошенный на меня и на Груню. Он заставил меня призадуматься. Может, я насчет нее ошибаюсь? Что если вовсе не подкупили девчонку, ведь она и для служанки глуповата? Что если ее заставляют шпионить под угрозой расправы?

Позавтракав и сослав Проньку обратно на кухню, я легкой походкой проследовала в гостиную. А затем, скинув туфли, стрелой метнулась в спальню и прильнула ухом к двери, ведущей в покои мужа.

Угадала! Он ночевал дома. А сейчас из его комнат доносился аромат кофе и шелест бумаги. По всей видимости, он читал свежую газету.

Эту мысль подтвердил характерный звук. Мишель разрезал газету ножом для удобства.